Когда под удар попадает университет, война меняет собственный язык. Она бьет уже не только по складам, электросетям и военным объектам. Она входит в пространство, где государство воспроизводит элиту, инженерию, науку и политическое воображение. Именно это сейчас происходит в Иране, где серия атак на академические объекты открыла одну из самых опасных фаз нынешней войны США, Израиля и Ирана.
Тегеран осудил удары по университетам как нападение на знание и гражданскую инфраструктуру, а структуры, связанные с Корпусом стражей исламской революции, предупредили сотрудников, преподавателей и студентов американских университетов в регионе держаться подальше от кампусов. После этих угроз Американский университет Бейрута перевел занятия в онлайн-режим, ссылаясь на соображения безопасности.
Израиль, в свою очередь, пытается закрепить иную рамку: не атаку на образование, а поражение военной инфраструктуры, скрытой под академическим фасадом. Израильские военные заявили, что били по объектам университета Имама Хусейна в Тегеране, который они называют главным военным университетом КСИР и связывают с разработками в области ракет и химических программ.
По оценке газеты Дейком, именно здесь проходит главный нерв нынешней эскалации. Война заходит в зону, где гражданский статус, научная функция и военное использование могут наслаиваться друг на друга. А значит, каждый такой удар становится не только оперативным эпизодом, но и проверкой того, сохраняет ли международное гуманитарное право реальную силу в конфликте, где почти любой объект можно объявить «двойного назначения».
Юридически эта тема гораздо сложнее, чем допускает военная пропаганда любой из сторон. По обычному международному гуманитарному праву атаки могут быть направлены только против военных целей; гражданские объекты защищены. Но если гражданский объект используется так, что фактически становится военной целью, он может утратить защиту. Именно на этой границе сегодня и строится весь спор вокруг иранских кампусов.
Проблема в том, что университет — это не просто еще одно здание на карте удара. Даже когда одна из сторон утверждает, что внутри велись исследования военного значения, удар по кампусу почти неизбежно имеет более широкий эффект: он бьет по образовательной системе, научной репутации, международным связям, мобильности студентов и самому представлению о том, что некоторые институты должны оставаться пространством будущего, а не войны.
Иранские университеты делают этот сюжет еще более чувствительным по внутренним причинам. В феврале, еще до нынешней эскалации, в Иране возобновились студенческие протесты: кампусы в Тегеране и других городах вновь стали площадкой антиправительственных выступлений после кровавого подавления зимних демонстраций. Это означает, что университеты в Иране сегодня являются не только образовательными учреждениями, но и нервом общественной мобилизации.
Именно поэтому удары по кампусам почти неизбежно работают сразу в двух регистрах. С одной стороны, они могут ослаблять конкретные исследовательские или технологические мощности, если те действительно связаны с военной машиной. С другой — они дают Тегерану мощный политический аргумент: представить происходящее как войну не только против режима, но и против науки, молодежи и права страны на собственное интеллектуальное воспроизводство.
Для США и Израиля здесь возникает стратегический риск, который выходит далеко за пределы одного удара. Даже если часть пораженных объектов действительно имела военную функцию, сама логика атак на университеты размывает важную правовую и моральную границу. В ответ Иран уже расширил список потенциальных мишеней, пригрозив американским университетам в регионе, и эта зеркальная логика быстро превращает академическое пространство в еще один театр войны.
Последствия этого сдвига уже заметны. Американские университеты и филиалы вузов на Ближнем Востоке, которые десятилетиями продвигались как острова безопасности, международного обмена и либерального образования, внезапно оказались в режиме чрезвычайной уязвимости. Когда кампус вынужден уходить в онлайн не из-за пандемии и не из-за внутреннего кризиса, а из-за угрозы военного удара, это значит, что война реально изменила географию гражданской жизни в регионе.
На более широком фоне это выглядит еще тревожнее. AP описывает, что нынешняя война уже ударила по энергетической инфраструктуре, торговым маршрутам и региональной стабильности, а цены на энергоносители и логистические риски вышли далеко за пределы собственно поля боя. Когда в такую карту добавляются университеты, становится очевидно: объектом войны становится не только военная сила государства, но и его способность производить знания, кадры и долгую институциональную устойчивость.
Для иранского режима это, разумеется, еще и политический ресурс. Удар по кампусу позволяет собирать общество не вокруг свободы, а вокруг раненого суверенитета. Власть получает возможность говорить не только о внешней агрессии, но и о нападении на национальное достоинство, образование и научный потенциал. В условиях войны такая рамка часто работает сильнее любой внутренней критики власти. Это особенно важно в стране, где университеты одновременно служат и кузницей технократии, и очагом протеста.
Но самая серьезная опасность даже не в пропаганде. Она в том, что если университет перестает быть пространством, которое война хотя бы формально стремится обойти, рушится сама идея гражданского будущего. Международные инициативы вроде Safe Schools Declaration и работа UNESCO построены именно на том, что школы и университеты нуждаются в особой защите, а их военное использование должно ограничиваться, чтобы не разрушать общество на поколения вперед.
Вот почему история с ударами по иранским университетам не является периферийным эпизодом большой ближневосточной войны. Это симптом того, что конфликт входит в фазу, где целью становится уже не только инфраструктура государства, но и его память, знание и способность пережить войну как современное общество. Когда ракеты приходят в аудитории, это почти всегда означает, что война стала глубже, чем сами армии, и опаснее, чем ее официальные оправдания.
