Российское государство все откровеннее превращает несогласие с войной в уголовный состав. Максим Круглов, заместитель председателя партии «Яблоко» и бывший депутат Московской городской думы, получил семь лет колонии за публикации в соцсетях о российской армии и войне против Украины.
Формально приговор вынесен за распространение «фейков» о вооруженных силах. Политически он означает гораздо больше: в России даже системная, легальная и осторожная оппозиция больше не имеет гарантий безопасности, если касается главного табу — ответственности государства за войну.
Круглову 39 лет. Его задержали осенью 2025 года, а дело касалось публикаций 2022-го, когда Россия начала полномасштабное вторжение в Украину. Один пост был связан с событиями в Буче, другой — с данными о жертвах войны. Сам Круглов вину не признал.
Как оценил Дэйком, этот приговор важен не только как очередной эпизод репрессий. Он показывает, что Кремль больше не хочет даже декоративного присутствия антивоенной позиции в легальном поле. Оппозиция может существовать лишь до тех пор, пока не называет войну войной и не ставит под сомнение государственную версию событий.
«Яблоко» долгие годы оставалось почти последней легальной политической силой в России, которая могла говорить языком мира, прав человека и европейского выбора, не находясь полностью в эмиграции или под запретом. Его влияние резко сократилось, но само присутствие партии в бюллетенях давало антивоенным избирателям символический канал высказывания.
Именно поэтому удар по Круглову имеет избирательное измерение. Россия готовится к выборам в Государственную думу, назначенным на сентябрь, и «Яблоко» рассчитывает участвовать в кампании. Для Кремля такое участие безопасно только тогда, когда партия не превращает выборы в трибуну против войны.
Приговор за две публикации работает как предупреждение для всей политической периферии. Не обязательно быть массовым лидером, иметь миллионы сторонников или организовывать протесты. Достаточно оставить публичный след несогласия, который государство может достать через годы и превратить в уголовное дело.
Круглов в суде сформулировал это прямо: речь идет о запрете инакомыслия. В его логике власть приравняла политическое несогласие к ненависти, а попытку говорить о войне — к преступлению против армии. Именно эта подмена стала основой российской репрессивной системы после 2022 года.
Закон о «фейках» об армии стал одним из главных инструментов этой системы. Его смысл не только в наказании за конкретные высказывания, а в создании атмосферы, где гражданин сам отказывается от слова. Если любой пост может стать делом на годы колонии, молчание становится не выбором, а способом выживания.
Кремль объясняет жесткую цензуру необходимостью сохранять единство в противостоянии с Западом. Но такая аргументация обнажает главную слабость режима: он не доверяет обществу даже настолько, чтобы позволить ему задать вопрос о цене войны. Единство, которое приходится поддерживать приговорами, уже не является политическим согласием.
Российская система давно научилась делить оппозицию на удобную и опасную. Парламентские партии могут критиковать детали, но не основу режима. Внесистемные движения вытеснены, разгромлены или изгнаны. «Яблоко» оказалось между этими мирами: достаточно легальным, чтобы его допускали к бюллетеню, и достаточно неудобным, чтобы держать под постоянным давлением.
Поддержка партий вне парламента остается низкой, а провластные силы сохраняют очевидное преимущество в официальной социологии. Но для авторитарной системы опасны не только проценты. Опасна сама возможность, что в стране, которая пятый год ведет войну, избиратель увидит в бюллетене вариант сказать «нет».
Поэтому дело Круглова бьет не только по одному человеку. Оно сужает пространство для всей кампании «Яблока». Кандидаты, наблюдатели, региональные активисты и избиратели получают сигнал: даже легальное участие в политике не защищает от преследования, если оно выходит за пределы разрешенной лояльности.
Это особенно важно на фоне войны, которая все глубже возвращается в российскую повседневность. Украинские удары по НПЗ, топливные проблемы, атаки дронов в глубине России и экономическое напряжение делают общество чувствительнее к вопросам о цели и цене конфликта. Кремль отвечает не дискуссией, а уголовным страхом.
Власть понимает, что антивоенная позиция не обязательно принимает форму уличного протеста. Она может быть бюллетенем, наблюдением на участке, коротким постом, молчаливым голосованием, репликой в суде или публичным отказом называть агрессию «специальной операцией». Именно поэтому репрессии становятся превентивными.
В деле Круглова показательна и задержка между публикациями и арестом. Государство как будто демонстрирует, что срок политической памяти у него не ограничен. То, что было написано в начале войны, может настичь человека через три года — тогда, когда власти понадобится убрать голос перед выборами или показательно напомнить о границах дозволенного.
Такой механизм работает не только против политиков. Он дисциплинирует журналистов, преподавателей, муниципальных депутатов, активистов, юристов и обычных пользователей соцсетей. В России после 2022 года само слово стало зоной уголовного риска, а публичная память об Украине — пространством государственного контроля.
Более широкий контекст еще мрачнее. После начала полномасштабной войны российская власть усилила криминализацию протеста, разгромила независимые медиа, расширила практику маркировки «экстремистов» и «иноагентов», а многие формы несогласия превратила в индивидуальный риск без коллективной защиты.
Одновременно режим сохраняет оболочку выборов. Именно в этом заключается его двойственность: бюллетени, партийные списки, кампании и дебаты могут существовать, но только в пределах, где результат не угрожает власти, а содержание не касается войны. Когда же даже слабый антивоенный голос становится заметным, его переводят из политики в уголовное право.
Для Кремля это способ сохранить контроль перед сентябрем. Для общества — еще одно сужение коридора. Для «Яблока» — испытание, сможет ли партия участвовать в кампании, когда ее руководителей и региональных политиков преследуют. Для Украины и Запада — напоминание, что российская война держится не только на танках и нефтяных доходах, но и на подавлении внутреннего несогласия.
Круглов сказал в суде, что хочет видеть Россию мирной страной, которую соседи уважают, а не боятся. В нынешней России такая фраза звучит не как предвыборный лозунг, а как акт политического неповиновения. Именно поэтому за ней стоит приговор, а не дискуссия.
Семь лет колонии за публикации — это не о прошлом двух постов. Это о будущем российской политики, в которой даже минимальное несогласие с войной должно быть либо замолчано, либо наказано. Кремль строит систему, где гражданин может голосовать, но не должен задавать вопросы; может молчать, но не имеет права помнить; может жить в государстве, но не имеет права не соглашаться с его войной.
Именно поэтому приговор Круглову стал одним из маркеров предвыборной России. Власть не просто очищает поле от конкурентов. Она очищает его от смыслов, которые могут напомнить обществу, что у войны есть альтернатива, а лояльность не является единственной формой гражданства. В этом и состоит главный страх Кремля: не в силе «Яблока», а в самом факте, что в России еще остаются люди, готовые сказать «нет».
