В войне есть преступления, которые видны сразу: разрушенный дом, воронка на дороге, тело у подъезда. Есть другие — тише, дольше, тяжелее для доказывания. Камера, где били током. Имя ребёнка, вывезенного из интерната. Свидетельство женщины, которая годами не может произнести вслух, что с ней сделали оккупанты.
Именно такие преступления требуют самой медленной и точной работы. Их нельзя доказать лозунгами. Нужны интервью, архивы, эксперты по международному праву, спутниковые снимки, цепочки командования, судебные материалы, переводы, защищённые базы данных и люди, готовые ехать в прифронтовые города под угрозой дронов.
Теперь эта система оказалась под ударом не со стороны России, а из-за политического решения в Вашингтоне. Администрация Дональда Трампа, сокращая внешнюю помощь в рамках курса America First, урезала десятки миллионов долларов, которые поддерживали расследования российских военных преступлений в Украине.
По оценке Дэйком, это одно из самых опасных последствий американского отступления от украинского вопроса: оно не сразу видно на фронтовой карте, но может изменить будущую карту ответственности. Если доказательство не собрано вовремя, через год его может уже не существовать.
После Нюрнбергского процесса Соединённые Штаты десятилетиями были одним из главных архитекторов международной уголовной ответственности. Они поддерживали трибуналы, следственные миссии, программы для прокуроров и правозащитников. Теперь это наследие сжимается под давлением внутренней политики.
Сітка для запобігання атакам російських безпілотників натягнута на дорогу в центрі Ізюма, Україна, 29 січня 2026 року — Томас Пітер
Украина стала крупнейшим получателем американской поддержки в сфере документирования преступлений этой войны. И это не случайность. Масштаб дел беспрецедентен для Европы после Второй мировой: украинская прокуратура открыла более 230 тысяч производств о военных преступлениях с начала полномасштабного вторжения.
В этих делах — удары по гражданским, разрушение инфраструктуры, пытки, сексуальное насилие, незаконное удержание, депортация и принудительное перемещение детей. За каждым пунктом стоит не юридическая абстракция, а конкретный человек, которого нужно найти, выслушать, защитить и провести через сложный путь к суду.
В городе Изюм Харьковской области следователи украинской организации Truth Hounds записывали свидетельство женщины, пережившей оккупацию 2022 года. Она рассказала, что российские военные десять дней удерживали её на территории завода, били, душили противогазом, пытали током и изнасиловали. В какой-то момент она просила её убить.
Такие истории тяжело читать. Но ещё тяжелее — доказать их в суде. Свидетельства должны быть собраны профессионально, без давления, с соблюдением стандартов доказывания. Рядом должны работать психологи, юристы, аналитики, переводчики, международные консультанты. Именно эти звенья первыми страдают, когда гранты останавливаются.
Truth Hounds документирует российские преступления с 2014 года, после захвата Крыма. Организация уже зафиксировала около 17 тысяч эпизодов предполагаемых военных преступлений по всей Украине. Американские средства покрывали примерно треть её бюджета. После их потери пришлось сокращать команду, останавливать архивные проекты и откладывать обучение для судей и прокуроров.
Шпилі церкви височіють за сильно пошкодженою школою в Ізюмі, Україна, 29 січня 2026 року — Томас Пітер
Последствие здесь прямое. Меньше экспедиций — меньше свидетельств. Меньше аналитиков — слабее дела. Меньше тренингов — медленнее суды. Меньше архивирования — выше риск, что материалы исчезнут, будут повреждены или останутся несовместимыми с требованиями международного правосудия.
Американская поддержка украинских программ ответственности с 2022 года достигала как минимум 283 миллионов долларов. Часть этих денег шла через разные ведомства, часть — через долгосрочные гранты, часть — на смешанные программы правосудия и верховенства права. Но проекты, составлявшие не менее 40% этого объёма, были остановлены, завершены без продления или лишились финансирования.
Один из самых болезненных примеров — программа на 62 миллиона долларов для укрепления украинской судебной системы. После демонтажа USAID её прекратили, а планы восстановления разрушенного войной суда остановились. Для страны, где десятки тысяч дел требуют рассмотрения, это не административная деталь, а удар по способности государства доводить дела до приговоров.
К 1 апреля украинские прокуроры добились 252 приговоров по делам о военных преступлениях. Были установлены 1175 подозреваемых и переданы в суд 842 обвинительных акта. Это много для системы, которая работает под обстрелами. Но это ничтожно мало по сравнению с масштабом преступлений, которые ещё предстоит расследовать.
Отдельная зона риска — преступления против детей. Украина говорит о более чем 20,5 тысячи депортированных или принудительно перемещённых детей, из которых возвращены чуть больше двух тысяч. Исследователи, работавшие с цифровыми доказательствами, оценивают возможный масштаб ещё выше — до 35 тысяч детей.
Слідчі з розслідування воєнних злочинів з української некомерційної організації Truth Hounds беруть інтерв'ю у жінки в офісі в місті Ізюм у січні. Жінка, яка попросила назвати її лише одне ім'я, Алла, розповіла, що окупаційні російські війська зґвалтували та катували її у 2022 році — Томас Пітер
Такие дела часто невозможно расследовать традиционными методами. Места пребывания детей находятся в России или на оккупированных территориях. Доступа к ним у украинских следователей нет. Поэтому решающими становятся спутниковые снимки, российские публикации в соцсетях, документы местных администраций, фотографии из лагерей, школьных мероприятий и программ «перевоспитания».
Эту работу выполняла лаборатория Йельского университета, отслеживавшая перемещение украинских детей более чем в 200 объектов в России и на оккупированных территориях. Её материалы помогали прокурорам и гуманитарным организациям искать детей, устанавливать маршруты вывоза и показывать системность российской политики.
Теперь эта программа рискует остаться без денег после потери примерно 8 миллионов долларов финансирования. Вашингтон одновременно объявил новый грант до 25 миллионов долларов на возвращение пропавших украинских детей, но получатели ещё не определены. Новое финансирование не компенсирует автоматически потерю команд, у которых уже были методика, базы данных и полевые связи.
История Анны Замышляевой показывает, почему время здесь работает против семей. В последний раз она видела своего сына Антона Волковича 14 января 2022 года в интернате для детей и взрослых с особыми потребностями в Олешках. Он передвигался в инвалидной коляске и нуждался в постоянном уходе. После оккупации Херсонской области воспитанников начали перемещать вглубь захваченной территории.
Из 87 воспитанников интерната вернулись только 13. О возможном местонахождении Антона появлялись отрывочные сигналы, но подтверждения нет. Для матери это не статистика, а ежедневная жизнь между надеждой и страхом: жив ли он, получает ли лекарства, понимает ли, почему она не пришла.
Ганна Замишляєва тримає телефон, на якому видно фотографію її зниклого сина. «Я просто хочу його обійняти», – сказала вона — Томас Пітер
Европейские партнёры пытаются закрыть часть вакуума. Великобритания объявила дополнительную поддержку для правосудия в отношении украинских жертв и для поиска незаконно вывезенных детей. Евросоюз выделяет средства на специальный трибунал по преступлению агрессии, международную комиссию по компенсациям и программы защиты детей.
Но американский вес трудно быстро заменить. США давали не только деньги. Они предоставляли экспертизу, политическую рамку, технические возможности, доступ к сети международных юристов и следователей. Когда такая поддержка исчезает, слабеет не один проект, а целый механизм доказывания.
Этот отход шире Украины. Администрация Трампа закрыла подразделение Госдепартамента, координировавшее реакцию на массовые преступления, расформировала команду Минюста, помогавшую Украине преследовать военные преступления, и вышла из международной группы, которая готовила дела против российского руководства за агрессию.
Так Вашингтон меняет не только бюджетную политику, но и моральную архитектуру собственной роли в мире. Когда государство, десятилетиями говорившее языком трибуналов и ответственности, отступает от этой работы, авторитарные режимы получают простой сигнал: правосудие тоже зависит от избирательного цикла.
Для России это не оправдание, но шанс. Чем дольше не собраны доказательства, тем легче размывать ответственность. Свидетели стареют, уезжают, умирают, боятся говорить. Документы исчезают. Места преступлений разрушаются новыми обстрелами. Командиры меняют подразделения, а исполнители возвращаются к обычной жизни.
Книга спогадів лежить у сильно пошкодженій класній кімнаті в Ізюмі, Україна, 29 січня 2026 року — Томас Пітер
Украинцы, которые ищут пропавших родственников, не мыслят категориями грантовых циклов. Татьяна Попович годами ищет сына Владислава, гражданского, исчезнувшего во время оккупации Бучи. Свидетели помогли ей восстановить его путь: ранение, захват российскими военными, избиение, вероятное удержание в российской Вязьме. Для неё справедливость — не дипломатическая формула, а способ не дать человеку исчезнуть во второй раз.
Правосудие после таких войн почти никогда не бывает быстрым. Оно приходит через годы, иногда через десятилетия. Но для этого кто-то должен сохранить первый протокол, первое фото, первый маршрут, первое имя в списке. Когда финансирование обрывается, исчезает не абстрактная «помощь». Исчезает мост между преступлением и приговором.
Сокращение американской поддержки не отменяет российской ответственности. Но оно делает её дороже, медленнее и менее надёжной. В этом главная опасность: военные преступления не всегда остаются безнаказанными из-за отсутствия суда. Иногда — потому что в самый важный момент не нашлось денег записать правду.
