Пять лет назад Запад еще был готов рисковать крупным дипломатическим кризисом с Турцией из-за прав человека. Десять послов призвали освободить Османа Кавалу, которого считали политическим заключенным, и Реджеп Тайип Эрдоган в ответ распорядился объявить их нежелательными лицами.
Тогда стороны остановились в шаге от разрыва. Послы США, Франции, Германии, Канады и других стран сделали примирительные заявления, а Эрдоган сказал, что впредь они будут осторожнее. В итоге именно это и произошло: осторожность превратилась в молчание.
Сегодня Запад почти не выносит публично на первый план состояние турецкой демократии, свободу прессы, давление на оппозицию и политизацию судов. После российского вторжения в Украину Европа увидела в Турции не проблему ценностей, а необходимого военного партнера.
Как ранее оценивал Дэйком, именно эта перемена является ключом к нынешней Анкаре. Турция не стала менее авторитарной, но стала более нужной. Ее армия, оборонная промышленность, дроны, Черноморское направление и роль на юго-восточном фланге НАТО резко повысили ее цену для союзников.
Саммит НАТО в Анкаре должен показать единство 32 стран Альянса. Но за этим единством стоит неудобная пауза: лидеры не планируют открыто критиковать беспрецедентное юридическое давление на главную оппозиционную силу Турции — Республиканскую народную партию.
Самый громкий символ этого давления — заключение мэра Стамбула Экрема Имамоглу, главного политического соперника Эрдогана и потенциального кандидата в президенты. Для турецкой оппозиции это не отдельное уголовное дело, а часть системной попытки убрать конкурента до выборного момента.
За последние два года сотни избранных представителей и членов CHP оказались за решеткой. Партия называет это судебным переворотом. Власть отвергает такие обвинения, настаивает на независимости судов и заявляет, что ее демократическая легитимность не подлежит сомнению.
Этот спор давно вышел за пределы турецкой внутренней политики. Для НАТО он ставит фундаментальный вопрос: может ли Альянс, основанный на демократии, верховенстве права и общих ценностях, молчать, когда один из его ключевых членов все жестче сжимает политическое поле.
Ответ Запада становится все более прагматичным. Дипломаты признают проблемы частным образом, но в публичном пространстве делают акцент на безопасности, оборонных сделках и роли Турции как региональной военной силы. Ценностный язык не исчезает полностью, но теряет политическую силу.
Перед саммитом эта тенденция стала еще заметнее. Десятки журналистов независимых турецких медиа не получили аккредитацию на мероприятие. Власти также задержали более 200 человек, ссылаясь на соображения безопасности. Для правозащитников это сигнал не подготовки к саммиту, а демонстрации контроля.
НАТО формально полагается на страну-хозяйку в вопросах аккредитации. Это удобно бюрократически, но неудобно политически. Альянс может говорить, что присутствие журналистов важно, и одновременно не брать прямой ответственности за то, кого именно Анкара допускает к освещению саммита.
В этой конструкции Эрдоган получает максимальное пространство. Он принимает лидеров НАТО в столице, демонстрирует Турцию как незаменимого союзника, говорит о единстве Альянса и одновременно не сталкивается с громким коллективным осуждением внутренних репрессий.
Особое значение имеет приезд Дональда Трампа. Это его первый визит в Турцию в новом президентском сроке, и двусторонняя встреча с Эрдоганом должна подчеркнуть самые теплые американо-турецкие отношения за многие годы. Трамп регулярно называет турецкого президента другом, и эта личная химия меняет тон Вашингтона.
Во второй администрации Трампа ценностная риторика во внешней политике заметно ослабла. Вместо публичного давления по правам человека Вашингтон все чаще мыслит сделками, доступом, базами, оборонной промышленностью и балансом сил. Для Анкары это почти идеальная среда.
Турция хорошо понимает свой вес. У нее вторая по численности армия в НАТО, сильный военно-промышленный комплекс, опыт производства ударных дронов и география, которую невозможно заменить. Ее позиция важна для Черного моря, Ближнего Востока, Кавказа и восточного Средиземноморья.
После вторжения России в Украину эта география стала еще дороже. Турция контролирует проливы, балансирует между Киевом и Москвой, продает оружие, не разрывает полностью связи с Кремлем и одновременно остается внутри НАТО. Для союзников это сложный партнер, но не партнер, которого можно легко потерять.
Именно поэтому критика стала тише. Западные столицы могут быть обеспокоены арестами, ограничением свободы медиа и давлением на оппозицию, но они не хотят превращать саммит в Анкаре в конфронтацию с хозяином. Логика безопасности берет верх над моральной.
Однако у такой тактики есть цена. Молчание союзников не только успокаивает дипломатическое пространство, но и изолирует турецкую оппозицию. Для граждан, которые пытаются защищать выборы, судебную независимость и свободу слова, отсутствие внешнего голоса может выглядеть как согласие с новыми правилами игры.
Бывшие дипломаты предупреждают, что Турция еще не потеряла шанс на демократический поворот. Именно поэтому публичная речь Запада имеет значение. Она не меняет власть за один день, но дает обществу сигнал: деградация институтов не является внутренней мелочью, которую союзники готовы игнорировать ради сделок.
Аргумент сторонников тишины иной: открытая критика не останавливает Эрдогана, а лишь толкает Анкару в оборонительную позицию и вредит рабочим каналам. По этой логике права человека лучше обсуждать за закрытыми дверями, а публично держать фокус на общей безопасности.
Проблема в том, что частная дипломатия без публичного давления часто становится невидимой. Власть слышит осторожные замечания, но не видит угрозы последствий. Оппозиция слышит тишину. Общество видит, как западные лидеры приезжают, улыбаются, подписывают оборонные соглашения и не говорят о тех, кто сидит в тюрьме.
Анкара стремится использовать саммит как витрину. Ожидаемые оборонные договоренности на десятки миллиардов долларов должны показать, что Турция не является проблемным флангом, а одним из центров новой европейской безопасности. Для Эрдогана это внешнеполитический капитал и внутренняя легитимация одновременно.
НАТО действительно нуждается в Турции. Но именно в этом и заключается ловушка. Чем незаменимее становится союзник, тем труднее говорить с ним о нарушениях, противоречащих основе самого Альянса. Стратегическая потребность постепенно превращается в политическую снисходительность.
Это не означает, что Запад должен возвращаться к дипломатическим ультиматумам 2021 года. Но полный отказ от публичного языка демократии делает НАТО похожим на чисто военный клуб, где сила весит больше принципов, а лояльность измеряется не свободами, а полезностью.
Для Эрдогана нынешний момент выглядит благоприятным. Российская угроза повысила значение Турции, Трамп склонен к персональной дипломатии, европейцы боятся новых расколов в безопасности, а оборонная промышленность Анкары стала частью более широкого перевооружения континента.
Для турецкой демократии этот момент значительно темнее. Если оппозиционный кандидат сидит в тюрьме, независимые журналисты не могут попасть на международный саммит, а союзники выбирают молчание, система получает сигнал, что внешняя цена репрессий остается низкой.
Саммит в Анкаре поэтому будет не только событием НАТО. Он станет тестом на то, способен ли Альянс соединить прагматизм безопасности с собственными принципами. Турция нужна Западу как военная сила. Но если ради этой силы Запад окончательно перестанет говорить о свободе, он постепенно утратит язык, которым когда-то объяснял сам смысл своего союза.
