Украинская война давно перестала быть только столкновением артиллерии, пехоты и бронетехники. Она стала лабораторией дронов, радиоэлектронной борьбы, киберзащиты, разведки в реальном времени и быстрых технологических циклов. Теперь к этой лаборатории добавляется еще одно измерение — борьба за сознание.
В Киеве все отчетливее говорят о следующей фазе войны: не о замене фронта информационными операциями, а о дополнении поля боя влиянием на российское общество, мобилизационную способность Кремля и психологическую устойчивость государства-агрессора. Украина, сумевшая превратить нехватку классического вооружения в преимущество в беспилотниках, ищет похожую асимметрию в информационном пространстве.
Инициатором этого сдвига стала Мария Берлинская — одна из ключевых фигур украинской дроновой революции. Еще с 2014 года она продвигала использование беспилотников, обучала операторов, строила волонтерские сети и помогала превратить дроны из вспомогательного инструмента в один из центральных элементов войны. Теперь она формирует новое направление — Victory Neurones.
По оценке Дэйком, значение этой инициативы не в появлении еще одной организации, а в изменении стратегического мышления. Украина начинает переносить модель, сработавшую в сфере дронов, в сферу когнитивной войны: сетевость, конкуренцию идей, быстрое тестирование, привлечение гражданских экспертов, масштабирование успешных решений и постоянную адаптацию к противнику.
Фраза Берлинской о том, что войны начинаются и заканчиваются не в окопах, а в головах людей, звучит не как метафора, а как военный расчет. Украина понимает: одними дронами войну не выиграть, если Россия сможет бесконечно пополнять армию, подавлять сомнения внутри общества и продавать войну как норму жизни.
Дроны дали Украине время, пространство и новый тактический язык. Они помогли сдерживать российские штурмы, уменьшать разрыв в ресурсах, бить по технике, логистике и пехоте. Но технологическое преимущество на фронте не отменяет демографической и мобилизационной проблемы. Если Кремль решится на новую большую мобилизацию, математика войны снова станет жестче.
Именно поэтому украинские военные и гражданские специалисты все чаще говорят о российской мобилизации как о психологической цели. Задача состоит не только в том, чтобы уничтожать солдат на поле боя, но и в том, чтобы снижать готовность россиян становиться этими солдатами, поддерживать войну, принимать потери как должное и доверять государственной пропаганде.
Это не означает, что Украина впервые открывает для себя информационную войну. Россия ведет ее против Украины годами — еще до аннексии Крыма, до полномасштабного вторжения, до ракетных ударов по энергетике и городам. Москва системно работала с расколами, языком, страхами, историческими мифами, коррупционными сюжетами, усталостью и недоверием к государству.
После 2022 года это давление стало частью полномасштабной агрессии. Российские кибератаки били по украинской энергетике, связи, государственным сервисам и медиаинфраструктуре. Параллельно информационные кампании пытались подорвать мобилизацию в Украине, поссорить военных и гражданских, дискредитировать командование, посеять усталость от войны и доказать, что сопротивление бессмысленно.
Украина выстояла во многом потому, что научилась быстро перестраиваться. Данные переносились в глобальные облачные системы, цифровое государство не сломалось, волонтерские сети работали рядом с государственными институтами, а общество выработало высокую устойчивость к очевидной российской пропаганде. Но защита — это только половина задачи.
Теперь Киев говорит о наступательной стороне когнитивной войны. Не только отбивать российские влияния, но и бить по российской способности поддерживать войну. Не только опровергать фейки, но и менять среду, в которой они работают. Не только реагировать, но и перехватывать инициативу.
Это особенно сложно, потому что Россия остается одной из самых сильных стран мира в сфере информационного влияния. Ее опыт идет от советской пропаганды, операций активных мероприятий, работы спецслужб, контролируемых медиа, фабрик троллей, сетей псевдоэкспертов и глубокого знания западных слабых мест. Кремль десятилетиями учился не обязательно убеждать всех, а разлагать доверие.
Российская модель не всегда стремится заставить человека поверить в одну правду. Часто она стремится сделать так, чтобы человек не верил никому. Если все ложь, если все одинаковы, если демократии лицемерны, если война неизбежна, если от гражданина ничего не зависит, тогда авторитарная власть получает самое ценное — пассивность.
Для Украины опасность в том, что простое опровержение не всегда работает. Когда государство или медиа начинают объяснять, почему тот или иной российский тезис является ложью, они могут невольно повторять сам тезис и делать его заметнее. В когнитивной войне правда важна, но форма, ритм и момент ее подачи иногда значат не меньше.
Именно поэтому новый украинский подход требует не только патриотизма, но и профессионализма. Психологические операции, стратегические коммуникации, кибербезопасность, социология, лингвистика, антропология, анализ российских элит, региональных различий и общественных травм должны работать вместе. Иначе информационная кампания превратится в шум, который не меняет поведения.
В этом смысле показателен призыв украинских специалистов не отказываться от изучения русского языка и российского общества. После лет войны эмоциональное отторжение всего российского понятно. Но для государства, которое борется за выживание, знание противника — не культурная уступка, а оружие. Не ради восхищения Россией, а ради выявления ее слабых мест.
Российское общество не является монолитом, даже если Кремль пытается представить его именно таким. Есть регионы, несущие непропорциональное бремя мобилизации. Есть семьи, теряющие мужей и сыновей ради абстрактных имперских формул. Есть бизнесы, живущие под санкционным давлением. Есть чиновники, боящиеся поражения сильнее, чем мира. Есть элиты, публично демонстрирующие лояльность и частно считающие риски.
Именно эти разрывы и могут стать объектом украинской когнитивной стратегии. Не в виде примитивной пропаганды, которая лишь повторяет желаемое, а в виде точного понимания: что россияне боятся потерять, где Кремль вынужден лгать больше всего, какие группы наиболее чувствительны к цене войны, какие темы способны снизить готовность к мобилизации.
Однако здесь Украина сталкивается с этической границей. Воюя против государства, которое системно использует ложь, Киев не может позволить себе просто стать зеркалом Кремля. Сила украинской позиции во многом держалась на доверии: к собственному обществу, к союзникам, к образу Украины как государства, которое защищается. Разрушение этого доверия было бы стратегической ошибкой.
Когнитивная война не обязательно означает дезинформацию. Она может означать правду, поданную точно туда, где ее больше всего боится противник. Имена погибших. Реальную цену мобилизации. Коррупцию военных начальников. Неравенство между Москвой и депрессивными регионами. Контраст между жизнью элит и смертью провинциальных солдат. Последствия санкций. Бесперспективность бесконечной войны.
Именно такая стратегия может быть сильнее вымышленных сюжетов. Российская система уязвима не потому, что в ней нет пропаганды, а потому, что пропаганда вынуждена все время прикрывать реальность. Потери существуют. Гробы существуют. Инфляция существует. Страх новой мобилизации существует. Вопрос только в том, сможет ли Украина сделать эти факты политически ощутимыми для россиян.
Министерство обороны Украины уже говорит о создании центра когнитивной войны. Это важный институциональный признак: направление выходит из волонтерского энтузиазма и переходит в государственную политику. Но само государство не сможет закрыть весь фронт. Как и в случае с дронами, успех будет зависеть от соединения официальных структур, технологических команд, аналитиков, волонтеров и частного сектора.
Украинский опыт дронов показал, что централизованная армия может проигрывать темп, если не дает пространства эксперименту. Преимущество Украины возникало там, где многие команды параллельно тестировали решения, быстро ошибались, быстро исправлялись и сразу передавали результат на фронт. В сфере информационного влияния эта логика может быть не менее важной.
Но когнитивный фронт имеет другую природу. Дрон либо попал, либо нет. Система радиоэлектронной борьбы либо подавила сигнал, либо нет. Информационная кампания может действовать медленно, косвенно, через сомнения, разговоры, отказы и малые сдвиги поведения. Ее результат сложнее измерить, легче преувеличить и опаснее имитировать.
Поэтому украинской системе понадобится жесткая оценка эффективности. Не количество постов, роликов, мемов или каналов, а реальное изменение поведения: падает ли готовность идти в военкомат, растет ли страх мобилизации, множатся ли конфликты между регионами и центром, меняется ли тон разговоров в российских семьях, начинают ли элиты сомневаться в цене войны.
Это сложный и долгий процесс. Россия изолирует информационное пространство, наказывает за антивоенные высказывания, блокирует независимые медиа, криминализирует правду об армии и навязывает гражданам государственную картину мира. Но даже закрытые системы имеют трещины: мессенджеры, семейные связи, миграция, фронтовые потери, коррупционные скандалы, локальные обиды, экономическая усталость.
Украинская цель — не обязательно заставить россиян массово выйти на улицы. В нынешней России это почти невозможно без глубокого раскола в элитах. Более реалистичная цель — снизить мобилизационную управляемость, увеличить недоверие к приказам, повысить цену вербовки, усилить страх перед фронтом и сделать войну менее удобной для молчаливого большинства.
Так работает асимметрия. Украина не может победить Россию количеством населения, территории или сырья. Но она может бить по местам, где российская сила зависит от согласия, страха и привычки подчиняться. Если мобилизация станет политически дороже, Кремль будет вынужден либо платить больше, либо давить сильнее, либо искать другие формы продолжения войны.
Каждый из этих вариантов имеет для Москвы цену. Большие выплаты разогревают бюджетное давление. Более жесткое принуждение увеличивает социальное недовольство. Скрытая мобилизация истощает регионы. Вербовка в колониях и среди маргинализированных групп ухудшает качество войска. Чем менее бесплатной становится война для российского общества, тем труднее Кремлю продавать ее как далекую и контролируемую.
Украина уже частично делает это ударами по нефтяной инфраструктуре, военным заводам, логистике и аэродромам. Такие операции показывают россиянам, что война возвращается на их территорию. Но физический удар имеет ограниченный психологический эффект, если его не сопровождает объяснение, вписывающее страх в более широкую картину: это следствие решения Кремля продолжать агрессию.
Именно на стыке физического и информационного давления может возникнуть новая украинская стратегия. Дрон бьет по объекту. Коммуникация объясняет, почему этот объект важен. Социальная работа с аудиториями показывает, кто платит за войну. Кибероперации открывают скрытые данные. Аналитика определяет, где российская система тоньше всего. Все вместе создает не разовый эффект, а кампанию.
Однако риск заключается в чрезмерной вере в «битву за головы». Авторитарные общества могут выдерживать больше боли, чем ожидают их противники. Пропаганда, страх, репрессии, равнодушие и выученная беспомощность способны долго удерживать население в пассивности. Россияне могут знать о потерях и все равно не действовать. Могут не любить войну и одновременно бояться мира, который будет выглядеть как поражение.
Поэтому когнитивная война не является чудо-оружием. Она не заменит артиллерию, ПВО, ракеты, дроны, укрепления, мобилизацию в Украине и западную поддержку. Она может лишь изменить соотношение затрат, ускорить усталость противника, усложнить его мобилизационные решения и помочь Украине не проиграть войну на истощение.
В этом смысле Берлинская говорит о следующей фазе не потому, что предыдущая завершилась. Дроновая война продолжается, фронт держится на технологиях, а российские ракеты и управляемые авиабомбы остаются смертельной угрозой. Но Украина ищет новый слой преимущества, потому что понимает: Россия адаптируется. Там, где украинцы сегодня имеют преимущество, завтра Москва попытается его сократить.
Россия уже соревнуется в дронах, наращивает производство, копирует решения, совершенствует радиоэлектронную борьбу и ищет способы подавить украинские инновации масштабом. Если технологический баланс на поле боя выравнивается, еще важнее становится вопрос, чья система быстрее учится — и чья система лучше влияет на волю противника.
Именно воля является главной целью любой войны. Территории захватывают не ради линий на карте, а чтобы заставить политическое сообщество принять чужую волю. Россия хочет заставить Украину и Запад поверить, что сопротивление бесполезно, время работает на Москву, а человеческий ресурс Кремля безграничен. Украина хочет доказать обратное: российская война имеет пределы, и эти пределы можно приблизить.
Для этого нужна не только техническая искусность, но и глубокое понимание России. Ее регионов, языковых кодов, имперских мифов, страхов перед хаосом, культа победы, презрения к слабости, ненависти к унижению, памяти 1990-х, зависимости от телевизора и одновременного недоверия к официальному языку. Без этого любая кампания рискует говорить с россиянами украинскими ожиданиями, а не их страхами.
Здесь Украина имеет непростое преимущество. Она хорошо знает Россию, потому что жила рядом с ней, внутри ее культурного и политического давления, в общем постсоветском пространстве, в тени ее имперских претензий. Но после 2022 года это знание стало болезненным. Вернуться к изучению России означает для многих украинцев снова смотреть в лицо источнику насилия. Но стратегически это необходимо.
Когнитивная война также требует координации с союзниками. Российская информационная машина работает не только внутри России, но и в Европе, США, Глобальном Юге. Она продвигает усталость от Украины, страх эскалации, сомнения из-за коррупции, обвинения в «чужой войне», призывы к миру на условиях агрессора. Поэтому украинский ответ должен быть одновременно внутрироссийским и международным.
На Западе этот ответ не может выглядеть как грубая пропаганда. Союзникам нужны доверие, доказательства, моральная ясность и стратегическая логика. Украина должна объяснять не только свою жертву, но и интерес партнеров: если Россия докажет, что агрессия работает, следующие войны станут дороже для всех. Это тоже битва за сознание, но уже не российское, а западное.
Одновременно украинское государство должно беречь собственное общество. Информационная война не должна превращаться во внутренний контроль мыслей, подавление сложных разговоров или подмену доверия мобилизационными лозунгами. Украинская устойчивость держится не только на единстве, но и на способности говорить правду о потерях, ошибках, усталости, коррупции и цене войны.
Это большое отличие между Киевом и Москвой. Российская система боится правды, потому что правда разрушает миф о непогрешимости власти. Украинская система может ошибаться, спорить, критиковать себя и все равно оставаться сильнее, если эта открытость не уничтожает доверие, а очищает его. В долгой войне это не слабость, а ресурс.
Поэтому будущий украинский фронт когнитивного влияния должен состоять из двух частей. Внешняя — направленная на ослабление российской поддержки войны и мобилизации. Внутренняя — направленная на сохранение украинской устойчивости без самообмана. Первая бьет по воле противника. Вторая не позволяет противнику бить по воле Украины.
Мария Берлинская когда-то увидела в дронах не гаджет, а новую архитектуру войны. Теперь она видит похожую архитектуру в работе с человеческим сознанием. Это не означает, что поле боя переместится из окопов в социальные сети. Это означает, что окопы, дроны, облака данных, кибероперации, мобилизация, язык и страх становятся частями одного военного организма.
Украина не имеет роскоши воевать только там, где удобно. Она вынуждена искать слабые места более сильного противника везде — в небе, на море, в тылу, в экономике, в технологиях и в головах. Если Россия делает ставку на истощение, Украина должна бить по самой способности России выдерживать это истощение.
Именно поэтому битва за сознание становится не второстепенным театром, а продолжением войны другими средствами. Она не принесет быстрой победы и не заменит оружия. Но она может сделать российскую войну тяжелее для самой России, а украинское сопротивление — менее одиноким перед массой противника.
Следующая фаза войны не отменяет предыдущую. Дроны и дальше будут летать над посадками, артиллерия будет бить по позициям, ракеты — по городам, а солдаты будут держать линию. Но рядом с этим все более важным будет становиться другое поле — невидимое, медленное, сложное, где решается, кто верит в победу, кто боится мобилизации, кто сомневается в приказе и кто первым устанет платить за войну.
Украина уже доказала, что может превращать вынужденную слабость в технологическое преимущество. Теперь она пытается сделать то же самое с информационным пространством. Если ей это удастся, война с Россией останется битвой армий, но перестанет быть только ею. Она станет борьбой за черту, после которой российское общество больше не сможет делать вид, что война происходит где-то далеко и не имеет к нему никакого отношения.
