Спустя более четырех лет после начала полномасштабного вторжения одна из наименее видимых частей войны по-прежнему остается за тюремными стенами. По оценке ООН, более 16 тысяч гражданских, задержанных Россией во время войны против Украины, до сих пор лишены свободы, причем многие содержатся без связи с внешним миром.
Эта цифра не является полным реестром с именами и установленным местонахождением каждого человека. Международные наблюдатели не имеют доступа к российским местам содержания, поэтому реальный масштаб может быть выше. В оценке более 16 тысяч также не разделены взрослые и дети.
Особую тревогу вызывает не только количество задержанных, но и характер обращения с ними. Из 403 освобожденных гражданских, опрошенных правозащитными структурами ООН, 85% рассказали о пытках или жестоком обращении. Среди 910 опрошенных украинских военнопленных этот показатель превысил 95%.
Как ранее оценивал Дэйком, эта статистика раскрывает одну из ключевых особенностей российской оккупационной модели: лишение свободы стало не побочным следствием боевых действий, а самостоятельным инструментом контроля. Гражданский человек может исчезнуть из публичного пространства задолго до того, как его семья узнает, где он находится и в чем его обвиняют.
Свидетельства освобожденных повторяют одни и те же элементы: избиения, применение электрического тока, сексуальное насилие, унижения, нехватку пищи и отсутствие полноценной медицинской помощи. Многие задержанные месяцами находились без доступа к адвокатам и регулярного контакта с близкими.
В случае военнопленных последствия такого обращения уже измеряются не только рассказами выживших, но и смертями. Правозащитные структуры ООН задокументировали казни 129 украинских военнопленных на ранних этапах плена и смерть еще 48 человек в местах содержания в результате пыток, отсутствия медицинской помощи или бесчеловечных условий.
За этими цифрами стоят истории, которые позволяют увидеть устройство системы. Украинский военнослужащий Хуан Лейва Гарсия, один из защитников «Азовстали», провел в плену 1 183 дня. После освобождения он весил 55 килограммов и показал членам Совета Безопасности ООН фотографию своего истощенного тела.
Гарсия родился в Мариуполе в семье украинки и кубинца. По его словам, происхождение стало дополнительным поводом для издевательств: российские силовики подозревали его то в иностранном наемничестве, то в связях с Соединенными Штатами из-за учебы в американском колледже.
Он описывал пытки холодом, избиения, электрошок и сексуальное насилие, целью которых было не только причинение физической боли, но и психологический слом. По его свидетельству, двое знакомых погибли от побоев в местах содержания в Донецкой области, еще двое — из-за тюремных условий.
Другой аспект той же системы показывает история крымскотатарской правозащитницы Ление Умеровой. Ее задержали, когда она пыталась попасть из Грузии в Россию, чтобы навестить тяжело больного отца в оккупированном Крыму.
Умерова получила доступ к адвокату, и суд в итоге постановил ее освободить. Но сразу после выхода из тюрьмы ей снова надели мешок на голову и увезли. За шесть месяцев ее перевели через семь разных учреждений — процесс, который она назвала «каруселью репрессий».
Именно непредсказуемость становится одним из главных инструментов давления. Для семьи задержанного исчезает привычная правовая логика: нет ясного статуса, надежной информации о месте содержания, понятного срока заключения или процедуры, после которой человек гарантированно возвращается домой.
Для военнопленных международное гуманитарное право устанавливает отдельный режим и предусматривает механизмы обмена и репатриации. С гражданскими ситуация сложнее. Они не должны превращаться в резерв для обменного фонда, а само лишение гражданского лица свободы требует конкретных и законных оснований.
Поэтому проблема тысяч гражданских отличается от вопроса военного плена. Солдат после захвата получает определенный статус военнопленного, тогда как человек, вывезенный с оккупированной территории или задержанный во время проверки, может оказаться между уголовным преследованием, административным удержанием и фактическим насильственным исчезновением.
Так возникает еще одна война — война за учет людей. Для Украины критически важно установить не только количество задержанных, но и их имена, местонахождение, состояние здоровья и юридический статус. Без этого даже переговоры о возвращении превращаются в спор о тех, чье нахождение в российской системе сначала необходимо доказать.
Москва отвергает системный характер обвинений и утверждает, что российские вооруженные силы соблюдают нормы международного гуманитарного права. Одновременно российская сторона заявляет о пытках, унижениях и жестоком обращении с российскими военнопленными в Украине.
ООН действительно зафиксировала нарушения и с украинской стороны. Примерно половина из 816 опрошенных российских военнопленных и 57 граждан третьих стран сообщили о пытках или жестоком обращении, преимущественно на первых этапах захвата и допроса.
Однако после доставки российских пленных в официальные украинские места содержания условия в целом соответствовали международному гуманитарному праву и улучшались по сравнению с 2022 годом. Эта разница имеет принципиальное значение: она позволяет отделить зафиксированные нарушения от устойчивой модели функционирования всей системы содержания.
Для России проблема удерживаемых становится все более сложной и в дипломатическом плане. Она включает сразу несколько категорий — военнопленных, гражданских, крымских татар, жителей оккупированных территорий, политических заключенных и похищенных украинских детей. Их правовой статус различается, но все эти истории сходятся в одном требовании: вернуть людей домой.
Именно поэтому вопрос гражданского плена нельзя решить только крупными обменами военнослужащих. Необходим отдельный механизм, который будет работать с незаконно удерживаемыми гражданскими, проверять сведения об их местонахождении и обеспечивать процедуру возвращения независимо от переговоров по военнопленным.
Цифра более 16 тысяч показывает масштаб проблемы, но одновременно скрывает ее наиболее тяжелую часть. За каждым задержанным стоит семья, которая может годами не знать, жив ли человек, где его удерживают и существует ли вообще процедура, способная вернуть его домой.
В войне, где линию фронта измеряют километрами, а удары — количеством ракет и беспилотников, гражданские пленники образуют другую географию конфликта. Она состоит из камер, следственных изоляторов, колоний и неизвестных адресов. И даже после прекращения боевых действий эта карта еще долго останется одним из самых тяжелых последствий российского вторжения.
