Европейский союз снова столкнулся со старым противоречием: у него есть экономический вес, дипломатические инструменты и прямая зависимость от стабильности Ближнего Востока, но слишком часто он ведет себя так, будто ключевые решения принимаются без него. Кипр теперь формулирует эту проблему прямо.
Министр иностранных дел Кипра Константинос Комбос заявил, что ЕС должен быть активнее в регионе, заключать практические договоренности с арабскими странами и государствами Персидского залива, а также искать путь к завершению войны в Иране. Его мысль проста: Европа больше не может позволить себе оставаться «удаленным наблюдателем».
Это заявление прозвучало на фоне саммита в Никосии, где европейские лидеры провели редкие переговоры с представителями Египта, Ливана, Сирии, Иордании и стран Залива. Для Кипра, который председательствует в Совете ЕС, это была попытка вернуть Ближний Восток в центр европейской стратегии, а не только кризисного реагирования.
По оценке Дэйком, главная слабость ЕС в регионе заключается не в нехватке заявлений, а в разрыве между амбицией и реальным присутствием. Брюссель говорит языком геополитики, но часто действует языком бюрократической осторожности. В момент, когда война в Иране бьет по энергетике, торговле и безопасности, такая медлительность становится политическим риском.
Кризисы в Газе, Красном море, Ливане и Иране уже невозможно рассматривать отдельно. Они накладываются друг на друга, разрушают торговые маршруты, осложняют энергетические поставки, подрывают инвестиционные проекты и усиливают роль внешних игроков, которые действуют быстрее и жестче Европы.
Самый острый символ этой зависимости — Ормузский пролив. Застрявшие нефтяные и газовые танкеры, скачок цен на энергоносители и страх перед новой волной глобальной инфляции показали, что ближневосточная нестабильность для ЕС не является далеким театром. Она быстро превращается в счета для бизнеса, промышленности и домохозяйств.
Несмотря на это, европейские столицы до сих пор не имеют согласованного ответа на вопрос, как обеспечить безопасность стратегического водного пути. Германия демонстрирует готовность рассматривать морскую операцию, на которой настаивает Дональд Трамп. Франция, напротив, связывает такой шаг с более широким мирным урегулированием. Разрыв между этими подходами показывает пределы европейской оперативности.
Для Кипра эта дискуссия имеет не теоретический, а географический смысл. Остров расположен на пересечении Европы, Ближнего Востока и Восточного Средиземноморья. Он физически ближе ко многим региональным кризисам, чем большинство крупных государств ЕС, и поэтому острее чувствует последствия европейской пассивности.
Комбос говорит не о замене США и не о создании самостоятельной европейской силы, способной единолично диктовать правила в регионе. Речь идет о другом: если ЕС хочет быть геополитическим субъектом, он должен быть заметен в переговорах, присутствовать в партнерствах и предлагать не только санкции, но и сделки.
Именно здесь начинается сложность. Отношения Европы со странами Залива и арабскими государствами напряжены из-за их отказа присоединиться к западным санкциям против России. Для Брюсселя это болезненный вопрос, поскольку через региональные финансовые и торговые каналы могут двигаться деньги, товары и схемы, помогающие Кремлю обходить ограничения.
Но кипрская логика состоит в том, что смотреть на Залив только через российскую призму стратегически слишком узко. ЕС нуждается в этих странах в вопросах энергетики, торговли, инвестиций, безопасности морских маршрутов, посредничества в конфликтах и сдерживания более широкой дестабилизации. Моральное недовольство не может заменить политическую работу.
Это не означает отказа от давления на сети, которые помогают Москве. Напротив, контроль за незаконными потоками товаров и денег должен усиливаться. Но рядом с этим Европа обязана выстраивать прагматичные договоренности там, где ее интересы совпадают с интересами региональных государств. Иначе вакуум заполнят другие.
На этом фоне показательной стала поддержка Кипром жестких слов Урсулы фон дер Ляйен о российском, турецком и китайском влиянии. Для многих европейцев включение Турции в такой ряд звучит спорно, ведь Анкара является членом НАТО. Для Никосии это не дипломатическая абстракция, а часть повседневной реальности.
Кипр разделен с 1974 года, когда турецкие войска высадились на острове после греческого переворота. Северная часть, поддерживаемая Анкарой, признана только Турцией. Республика Кипр, член ЕС, остается международно признанной властью над всем островом, но фактическое разделение до сих пор определяет ее политику безопасности.
Именно поэтому для Никосии турецкое влияние — не теоретическая категория, а видимый ландшафт. С места, где проходили переговоры, можно увидеть флаг непризнанной администрации, выложенный на горах напротив. Это редкий случай, когда геополитическая проблема буквально находится в поле зрения участников саммита.
Анкара также блокирует попытки Кипра сблизиться с НАТО. Это делает остров особенно чувствительным к любым разговорам о европейской безопасности, автономии и влиянии внешних держав. Когда Кипр говорит о необходимости стратегического присутствия ЕС, он говорит не только об Иране или Газе, но и о собственной незавершенной истории.
Для Евросоюза это создает сложную дилемму. Турция нужна в вопросах миграции, Черного моря, НАТО, энергетики и региональной дипломатии. Но ее роль в Восточном Средиземноморье, давление на Кипр и споры с Грецией не позволяют Брюсселю рассматривать Анкару только как союзника по формальному статусу.
Никосийский саммит показал, что Ближний Восток снова становится проверкой европейской зрелости. ЕС не может одновременно претендовать на роль глобального игрока и оставлять важнейшие региональные переговоры Вашингтону, Москве, Пекину, Анкаре или столицам Залива. Экономический гигант, не умеющий политически действовать рядом со своими границами, неизбежно будет зависеть от решений других.
В то же время активность не должна означать спешку или слепое следование американской линии. Европейская сила может заключаться именно в способности соединить безопасность морских путей, дипломатические каналы с Ираном, партнерства с арабскими государствами, гуманитарную политику в Газе и долгосрочное экономическое предложение для региона.
Комбос фактически поставил перед ЕС вопрос, который давно назрел: является ли европейская геополитика только риторикой для саммитов или способностью действовать тогда, когда кризис становится дорогим, близким и опасным. Ближний Восток больше не оставляет Брюсселю роскоши медленного наблюдения.
Если ЕС не использует этот момент, его место займут силы, для которых регион является не проблемой ценностей, а пространством сделок, баз, портов, энергетических рычагов и политического влияния. Именно поэтому призыв Кипра звучит не как упрек, а как предупреждение: в новом Ближнем Востоке отсутствие Европы тоже будет решением — только принятым против ее собственных интересов.
