Российская экономика получила от войны США и Израиля против Ирана редкий внешний подарок: рост цен на нефть и газ временно увеличил доходы бюджета. Для страны, которая финансирует затяжную войну против Украины и живет под санкционным давлением, этот скачок выглядел как передышка.
Но передышка оказалась короткой. Когда напряжение в Персидском заливе ослабло, а нефтяные цены откатились к уровням, близким к довоенным, стало ясно: ближневосточный кризис не решил российскую бюджетную проблему. Он лишь на несколько недель замаскировал ее.
Кремль снова сталкивается с тем, что военные расходы растут быстрее, чем доходы от сырья способны их покрывать. В первой половине года федеральные траты достигли примерно 320 миллиардов долларов — около 55 процентов годового плана. Для бюджета это не просто ускоренное расходование средств, а признак экономики, все глубже втянутой в военную воронку.
По оценке Дэйком, главный смысл нынешнего момента не в том, что российская экономика немедленно рушится. Она все еще обладает резервами, административной жесткостью и сырьевыми доходами. Но ее устойчивость становится все дороже, а каждый новый месяц войны требует от государства все более тяжелого перераспределения ресурсов.
Бюджетный дефицит за первое полугодие достиг около 75 миллиардов долларов. Это значительно больше, чем рассчитывали при принятии бюджета, и более чем на 30 миллиардов долларов выше уровня первой половины прошлого года. Для государства, которое привыкло использовать нефтегазовые доходы как амортизатор кризисов, такая динамика становится тревожной.
Второй квартал помог Москве лишь частично. Рост цен на энергоносители, начавшийся на фоне войны вокруг Ирана, увеличил нефтяные поступления. Но этот эффект не смог компенсировать слабый первый квартал, когда цены были низкими. В целом нефтегазовые доходы России за первые шесть месяцев оказались более чем на 22 процента ниже, чем за тот же период прошлого года.
Это особенно важно потому, что российская военная модель держится на постоянном притоке денег. Фронт требует техники, выплат, производства боеприпасов, ремонта, логистики и компенсаций. Чем медленнее продвигается армия, тем дороже становится каждый километр войны. Экономика, которая еще недавно росла на военном стимуле, теперь начинает чувствовать его обратную сторону.
Сырьевой бонус от Ирана не стал новой основой для бюджета. Цена российской нефти к концу июня вернулась с майских пиков к уровню, который был до обострения на Ближнем Востоке. Если конфликт в регионе не разгорится снова с полной силой, Москва не сможет рассчитывать на устойчивую внешнюю поддержку своих доходов через высокие цены.
Дополнительная проблема — внутренний топливный рынок. Из-за механизма, который должен удерживать цены на бензин внутри страны, государству приходится направлять значительную часть нефтяных доходов на компенсации переработчикам. После украинских ударов по нефтеперерабатывающим заводам эти предприятия особенно нуждаются в деньгах.
Украинские атаки по НПЗ, портам и хранилищам топлива изменили характер давления на Россию. Война перестала быть для многих россиян далекой телевизионной реальностью. Очереди на заправках, перебои с топливом и повреждение предприятий показывают, что тыловая инфраструктура больше не является безопасной.
Для Кремля это болезненно вдвойне. С одной стороны, удары по переработке увеличивают расходы и осложняют снабжение. С другой — они бьют по общественному ощущению нормальности. Российская власть долго пыталась продавать гражданам войну как процесс, который не должен радикально менять их повседневную жизнь. Топливный дефицит разрушает эту иллюзию.
При этом военные расходы снижать невозможно без политического признания тупика. Армия требует больше ресурсов именно потому, что быстрых результатов нет. Наступление идет медленно, потери велики, украинские дроны и удары по тылам усложняют российское преимущество в численности. Экономика становится заложницей стратегии истощения, которую сама же должна финансировать.
Признаки напряжения выходят далеко за пределы оборонного сектора. Малый бизнес жалуется на рост налогов, крупные девелоперы ищут поддержки государства, государственные монополии демонстрируют опасные уровни долгов. Даже такие гиганты, как железнодорожная система, вынуждены искать способы срочно высвободить деньги.
Это показывает, что военная экономика не просто перераспределяет ресурсы в пользу фронта. Она выдавливает кислород из гражданских отраслей. В краткосрочной перспективе это может выглядеть управляемо: государство сохраняет контроль, заказы идут, заводы работают. В долгосрочной — накапливается усталость бизнеса, инфраструктуры и потребителей.
Особое давление теперь ложится на Центральный банк. Путин ожидает снижения ключевой ставки, потому что дорогие деньги душат бизнес, строительство и потребительский спрос. Но высокая инфляция не дает регулятору свободы. Снижение ставки в условиях растущих расходов может быстро ускорить рост цен.
Эльвира Набиуллина фактически обозначила пределы политического желания. Ставка была снижена лишь символически, на четверть процентного пункта, потому что резкое смягчение могло бы подтолкнуть страну к стагфляции — сочетанию слабого роста и высокой инфляции. Для России это один из самых опасных сценариев: экономика не ускоряется, а цены продолжают подтачивать доходы населения.
В этой ситуации денежная политика становится полем конфликта между войной и стабильностью. Кремль хочет дешевле финансировать экономику, но сам же разгоняет расходы. Центробанк пытается удержать инфляцию, но не может отменить военный бюджет. Бизнес хочет доступных кредитов, но получает налоги, дорогие займы и неопределенность.
Российская система пока способна сдерживать эти противоречия административно. Она может перераспределять деньги, давить на компании, менять налоговые правила, использовать резервы и перекладывать часть издержек на население. Но такие методы не создают новых источников роста. Они лишь продлевают способность государства платить за войну.
Именно поэтому все чаще звучат осторожные разговоры о необходимости завершения боевых действий. Для части экономической элиты вопрос уже не в политике, а в арифметике. Чем дольше продолжается война, тем сильнее она превращает бюджет в инструмент фронта, а гражданскую экономику — в источник изъятия ресурсов.
Однако экономическая логика сталкивается с политической. Признать необходимость остановки войны для Кремля означает признать, что цена стала слишком высокой. А это опасно для власти, которая годами объясняла обществу, что кампания идет по плану и ведет к исторической цели. Поэтому финансовое давление не обязательно быстро приведет к миру. Оно может привести и к новым попыткам эскалации, чтобы добиться результата до того, как ресурсная база станет еще слабее.
Краткий нефтяной выигрыш от войны вокруг Ирана показал зависимость Москвы от внешних шоков. Россия может временно выигрывать от чужих кризисов, если они поднимают цены на сырье. Но она уже не контролирует их длительность и масштаб. Как только цены возвращаются вниз, собственная проблема снова становится видимой: война стоит больше, чем бюджету удобно признавать.
Финансовая система России не находится на грани немедленного обвала. Но она входит в более узкий коридор. Высокие расходы, падающие нефтегазовые доходы, топливный дефицит, дорогие кредиты и рост долгов создают не один кризис, а сеть взаимосвязанных ограничений. Каждое из них можно временно смягчить. Все вместе они меняют цену продолжения войны.
Кремль еще может покупать время. Но это время становится дороже. И если нефтяные цены больше не дают устойчивой передышки, российскому бюджету придется все чаще выбирать между фронтом, инфляцией, бизнесом, социальными обязательствами и внутренней стабильностью. Именно в этом выборе и проявляется реальная слабость военной экономики: она может долго держаться, но все меньше способна делать это без видимой цены для страны.
