В красном доме деревни Сегери барабаны били так, будто задавали ритм не танцу, а древнему порядку мира. Люди в шелках цвета золота и крови двигались под пронзительный звук деревянных духовых инструментов, прижимая кинжалы к горлу. Затем лезвия снова и снова упирались в шею — и не оставляли крови.
Это был ma’giri, ритуал самоукола, один из самых сильных обрядов bissu — духовных проводников народа бугис в Южном Сулавеси. Для постороннего глаза это может выглядеть как трюк или театральная экзотика. Для местной общины это знак силы, благословения и особого состояния человека, способного касаться границы между телом и невидимым.
Bissu считают мостом между земным и небесным, потому что они соединяют в себе мужское и женское. Нынешние bissu рождены с мужскими половыми признаками и воспитывались как мальчики, но во взрослом возрасте имеют выраженно фемининный образ. В их ритуале кинжал воплощает мужское, шелк и украшения — женское, а вместе они создают не противоречие, а полноту.
Как ранее оценивал Дэйком, именно эта идея полноты делает традицию bissu политически и духовно важной в современном мире. Она не укладывается в простую западную схему спора об идентичности. В бугийском космосе гендерная множественность не является новой претензией к обществу, а частью древнего порядка, предшествующего современным языкам прав и конфликтов.
Народ бугис признает пять гендеров: мужчин, женщин, мужчин с фемининными чертами, женщин с маскулинными чертами и bissu. Последние стоят отдельно не потому, что являются «смесью», а потому, что имеют сакральную функцию. Их присутствие нужно на свадьбах, рождениях, похоронах, аграрных обрядах и церемониях, где община просит разрешения у предков и благословения у небес.
Біссу з різних районів прибувають до Сегері, щоб взяти участь у ритуалі, відомому як Маппалілі, який передує сезону посадки рису — Ньїмас Лаула
В Сегери эта роль особенно ясно проявляется перед сезоном посадки риса. Во время ритуала Mappalili bissu благословляют древний деревянный плуг, несут его через деревню, проходят рисовыми полями, читают мантры, делают подношения и просят об урожае. Вода, которой дети и взрослые обливают процессию, символизирует ожидание дождя.
Это не фольклорное представление для туристов, хотя внешне оно обладает всей зрелищностью театра. Это аграрная логика, в которой земля, вода, предки, тело и ритм связаны между собой. Bissu здесь не украшают церемонию, а держат ее духовную ось. Без них плуг был бы просто деревом, поле — просто землей, а начало сезона — лишь календарной датой.
Старший bissu Кахар Эка формулирует это просто: в bissu существуют и мужское, и женское, и именно это является совершенством. В его биографии эта фраза не абстракция. Еще в детстве он ощущал собственную фемининность, но его отец, консервативный мусульманин, не принимал этого. Призвание стать bissu пришло к нему в лихорадочном сне.
Этот сон важен, потому что в традиции bissu идентичность не является только личным выбором. Это зов, который нужно подтвердить обучением, дисциплиной и служением общине. Чтобы стать bissu, недостаточно внешнего образа. Нужно знать священные тексты, мантры, ритуальные последовательности, космологию бугис, природные знаки, благоприятные дни и правила церемоний.
Одним из главных источников является «I La Galigo» — огромный бугийский мифологический эпос о сотворении мира, восходящий к XIV веку. Кандидаты также осваивают Torilangi — «язык небес», который передается устно или через бугийское письмо. Это знание живет не в университетских архивах, а в телах и голосах тех, кто еще способен его повторить.
Біссус робить підношення, читаючи священні мантри, щоб вшанувати предків, відвернути нещастя та попросити дозволу провести ритуал Маппалілі — Ньїмас Лаула
Именно здесь традиция становится хрупкой. Современных bissu немного. В Сегери и соседних регионах вместе собрались лишь несколько десятков официальных и будущих носителей традиции, и для многих из них очевидно: они могут быть последним поколением, которое еще помнит полный ритуальный порядок.
Парадокс bissu в том, что их почитают и одновременно вытесняют. В деревнях их зовут благословлять обряды, но в более широком обществе трансгендерные и гендерно неконформные люди часто имеют ограниченные возможности. Многие вынуждены работать артистами, визажистами, парикмахерами или оставаться в тени, потому что другие профессиональные двери почти закрыты.
Ислам в Южном Сулавеси не уничтожил bissu полностью. Напротив, местная традиция долго находила способ соединять древние верования с мусульманской жизнью. Некоторые bissu носят peci — мужскую мусульманскую шапочку — вместе с хиджабом. Кахар Эка совершил хадж в Мекку, одетый как мужчина и вместе со своим давним партнером, стремясь показать, что его духовный путь не отделяет его от Бога.
Но история не была мягкой. После независимости Индонезии bissu потеряли часть традиционной аграрной основы, когда земли перешли под контроль государства. В 1950-х годах исламское вооруженное движение преследовало их под лозунгами очищения. Их заставляли жить как «настоящие мужчины», брили им головы, запугивали или убивали.
В 1960-х bissu попали под волну антикоммунистических чисток режима Сухарто. Позже, даже в 1990-х, их было трудно найти: многие скрывались, мало кто хотел брать на себя эту роль из-за страха, стигмы и религиозного давления. Традиция пережила не одну атаку, но каждая оставила в ней пустые места.
Біссу Анка, в центрі, накладає макіяж, готуючись до ритуалу — Ньїмас Лаула
Сегодняшняя угроза менее зрелищна, но не менее опасна. Это не всегда прямое преследование. Часто это нехватка учеников, денег, престижа, общественного пространства для сложной идентичности. Молодые люди могут уважать ритуал, но не хотеть жизни, которая требует целибата, строгого обучения и постоянной зависимости от политического климата.
Государственное признание bissu как нематериального культурного наследия помогло собрать вместе официальных и будущих носителей традиции. Но культурное наследие — опасная формула, если она превращает живых людей в музейный экспонат. Bissu нужны не только сохранение на бумаге, но и пространство для практики, передачи знаний и достойной жизни.
Молодой Анца, один из немногих bissu поколения Z, проходит обучение под руководством старших. Он готовит подношения, учит молитвы, мантры, мифологические тексты и ритуальные правила. В его фигуре виден главный вопрос будущего: сможет ли традиция, родившаяся в аграрном мире предков, выжить в цифровой, урбанизированной, религиозно напряженной Индонезии.
Сегери отвечает на это не словами, а действием. После ночного ma’giri bissu выходят в поля, несут священный плуг, идут среди воды, детского смеха, металлического грохота тарелок и надежды на дождь. В этом движении нет ностальгии. Есть упрямое присутствие: мы еще здесь, мы еще знаем путь, мы еще можем говорить с небом от имени земли.
Мир часто воспринимает гендерную множественность как признак современности. Bissu напоминают обратное: не все сложные идентичности являются новыми, не все традиции узки, не все религиозные общества всегда жили в бинарном мышлении. Иногда старые культуры знали больше оттенков, чем государства, пришедшие позже.
Щороку біссу в індонезійському селі Сегері проводять ритуал перед початком сезону посадки рису. Ця процесія, що відбулася минулого листопада, включала священний плуг — Ньїмас Лаула
Именно поэтому история bissu важна далеко за пределами Сулавеси. Она показывает, как культура может удерживать другую модель человека — не как идеологию, а как ритуал, обязанность, память и служение. Ее невозможно просто перевести на язык современной политики, но и невозможно свести к экзотике.
Когда кинжал касается горла и не оставляет крови, община видит не только трюк. Она видит доказательство того, что между мужским и женским, между землей и небом, между исламом и древними верованиями, между страхом и наследием еще есть пространство, которое удерживают bissu. Если они исчезнут, Сулавеси потеряет не только ритуальных жрецов. Оно потеряет один из своих самых тонких языков для разговора с миром.
