В начале сентября Джорджа Мелони может достичь результата, который для послевоенной Италии ещё недавно выглядел почти аномалией: возглавить самое долго работающее без перерыва правительство в истории республики. Её кабинет находится у власти с 22 октября 2022 года и 4 сентября должен превзойти рекорд второго правительства Сильвио Берлускони.
Именно накануне этой символической отметки Мелони дала редкое большое интервью The New York Times. Собственный политический путь она объясняет дисциплиной, готовностью идти против течения и нежеланием позволять другим определять границы её возможностей. За этой простой формулой стоит одна из самых примечательных трансформаций европейской политики.
Начиналась эта история далеко от кабинетов европейских саммитов. Мелони выросла в римском районе Гарбателла и в 15 лет присоединилась к Молодёжному фронту Итальянского социального движения — MSI. Партию после Второй мировой войны создали бывшие представители и сторонники режима Бенито Муссолини.
Дальше её карьера развивалась почти без пауз: местная политика, парламент, должность вице-спикера Палаты депутатов, а в 2008 году — кресло министра в возрасте 31 года. Это сделало Мелони самым молодым министром в истории республики. В 2012-м она стала одним из основателей «Братьев Италии», а десять лет спустя партия выиграла выборы.
Анализ «Дейком» показывает, что главный политический феномен Мелони заключается не только в её личном восхождении. Она продемонстрировала, как сила с постфашистской родословной способна пройти путь от политической периферии до власти, не отказываясь полностью от символического наследия, но приспосабливаясь к правилам ЕС, НАТО и рыночной экономики.
Именно историческое наследие остаётся наиболее сложной частью её биографии. «Братья Италии» сохранили трёхцветное пламя — символ, унаследованный от MSI. Мелони неоднократно отрицала ностальгию по фашистскому режиму, осуждала диктатуру, антисемитизм и расовые законы времён Муссолини.
Однако полного символического разрыва с исторической традицией итальянских правых так и не произошло. В мае 2026 года Мелони публично почтила память Джорджо Альмиранте, основателя MSI, подчеркнув его роль в истории правого движения. До 1945 года Альмиранте был функционером фашистского режима и писал для расистского издания той эпохи.
Эта двойственность стала одним из секретов политической устойчивости Мелони. Для ядра сторонников она не отказалась от понятий нации, семьи, традиции и культурной идентичности. Для гораздо более широкой аудитории она одновременно предстала не революционеркой, готовой ломать институты, а жёстким, но предсказуемым консервативным лидером.
Её главным внутриполитическим достижением стала стабильность. До прихода Мелони Италия десятилетиями оставалась синонимом короткоживущих кабинетов. Весной 2026 года её правительство уже стало вторым по продолжительности в истории республики и теперь вплотную приблизилось к рекорду второго кабинета Берлускони.
Стабильность, однако, не означает экономического прорыва. Италия по-прежнему живёт с одним из крупнейших государственных долгов в Европейском союзе — около 137 процентов ВВП к концу 2025 года. При этом правительство смогло заметно сократить бюджетный дефицит и вернуть финансовую политику ближе к ограничениям ЕС.
Цена этой относительной макроэкономической устойчивости ощущается в повседневной жизни. Реальные доходы итальянцев восстанавливаются медленно, а уровень договорной заработной платы всё ещё значительно отстаёт от показателей начала десятилетия. Слабый рост доходов, дорогая энергия и состояние государственных больниц остаются главными аргументами оппозиции.
Показательна и эволюция Мелони в вопросе миграции. Годами её политическая идентичность строилась на жёсткой борьбе с нелегальными прибывающими. Но старение населения и нехватка рабочих рук заставили правительство одновременно расширять легальную трудовую миграцию: на 2026–2028 годы предусмотрено почти полмиллиона разрешений.
Это не отказ от жёсткой миграционной линии, а её разделение на два направления: усиленный контроль нелегального въезда и расширение каналов для тех работников, в которых нуждается экономика. Такой подход позволяет Мелони одновременно говорить с консервативным электоратом и предпринимателями, испытывающими дефицит кадров.
Некоторые идеи, ещё несколько лет назад воспринимавшиеся как специфически итальянские, постепенно перешли на общеевропейский уровень. В 2026 году институты ЕС продвинулись в создании новых механизмов возвращения нелегальных мигрантов, включая возможность использования центров в безопасных третьих странах при определённых правовых условиях.
Та же эволюция заметна и в отношении Мелони к Европе. Политик, когда-то допускавшая выход Италии из еврозоны, в кресле премьер-министра не пошла на системную конфронтацию с Брюсселем. Она сохранила доступ к европейским фондам, поддержала Украину и закрепила Италию в атлантическом лагере.
Отношения с Дональдом Трампом должны были стать ещё одним доказательством её способности соединить национализм с единством Запада. Мелони была единственным главой правительства страны ЕС, приглашённым на его инаугурацию, а их идеологическая близость первоначально рассматривалась в Риме как потенциальный дипломатический ресурс.
К 2026 году этот расчёт оказался намного сложнее. Мелони публично вступилась за Папу Льва XIV после нападок Трампа, а расхождения по Ирану и американской внешней политике усилили дистанцию между двумя лидерами. Выяснилось, что общие лозунги об иммиграции и культурных войнах не гарантируют совпадения государственных интересов.
Для Мелони это особенно показательно. Идеологическое родство оказалось менее значимым, чем стремление добиться для Италии самостоятельного политического веса. Она по-прежнему говорит о необходимости единства Запада, но всё заметнее проводит границу между симпатиями к американским консерваторам и тем, что считает интересами Рима.
Именно способность к подобному манёвру породила понятие «мелонизации». В европейских политических дискуссиях так всё чаще описывают превращение радикальной правой силы в партию, сохраняющую жёсткую культурную риторику, но приспосабливающуюся к институтам ЕС, атлантическим союзам и бюджетным ограничениям.
Эта модель важна потому, что традиционный барьер вокруг крайне правых партий в Европе постепенно ослабевает. Итальянский опыт предлагает потенциальный рецепт: не обязательно отказываться от националистического ядра, если одновременно удаётся убедить избирателей, финансовые рынки и союзников, что приход правых не приведёт к институциональному хаосу.
На этот опыт внимательно смотрят за пределами Италии. Национальное объединение во Франции претендует на власть, «Альтернатива для Германии» усиливает позиции, а партии радикальной правой волны уже входят в правительства или влияют на них в ряде европейских стран. Для каждой из них Мелони стала доказательством того, что политическая изоляция не обязательно вечна.
Однако теперь сама Мелони получает вызов справа. Созданная бывшим генералом Роберто Ванначчи партия «Национальное будущее» стремительно набрала поддержку. «Братья Италии» сохраняют лидерство примерно с 27 процентами, но часть радикального электората обвиняет премьер-министра в том, что власть сделала её слишком умеренной.
В этом и заключается новый парадокс её политического успеха. Мелони получила власть благодаря тому, что сделала радикальную правую традицию более приемлемой для центра. Теперь наиболее жёсткие сторонники утверждают, что именно эта адаптация лишила движение первоначальной остроты. Ванначчи предлагает более агрессивный национализм и идею «ремиграции».
Пределы власти Мелони продемонстрировал и мартовский референдум по судебной реформе. Избиратели отклонили предложенные конституционные изменения примерно 54 процентами голосов против 46. Правительство представляло реформу как очищение системы, тогда как противники видели в ней угрозу независимости судебной власти.
Поражение не разрушило коалицию и не обрушило рейтинг премьер-министра. Но оно напомнило, что стабильность правительства не равна неограниченному мандату на изменение государства. Итальянская конституционная система, сформированная после опыта фашистской диктатуры, по-прежнему содержит сильные предохранители против быстрой концентрации власти.
Именно здесь проходит главная линия спора о Джордже Мелони. Её сторонники видят политика, которая взрослела вместе со своей партией, приняла демократические правила, сохранила поддержку Украины, укрепила бюджетную дисциплину и вернула Италии международный вес, которого стране, по их мнению, долго не хватало.
Критики видят другую картину: лидера, которая сделала постфашистскую традицию респектабельной, не совершив окончательного символического разрыва с ней. Для них вопрос не в том, планирует ли Мелони авторитарный поворот сегодня, а в том, какие политические идеи её успех делает нормальными для следующего поколения европейских правых.
Обе интерпретации помогают объяснить её устойчивость. Она не стала разрушителем европейского порядка, которого опасались противники в 2022 году, но и не превратилась в обычного правоцентристского премьера. Её сила именно в способности существовать между этими двумя образами и обращаться с каждым из них к разной аудитории.
Если 4 сентября её правительство действительно установит рекорд продолжительности, значение этой даты будет выходить далеко за рамки статистики. Партия, которая годами набирала лишь несколько процентов и происходит из наиболее спорной традиции послевоенной Италии, окажется автором самого стабильного кабинета республиканской эпохи.
Поэтому история Мелони давно перестала быть исключительно итальянской. Италия превратилась в испытательный полигон для вопроса, который всё острее стоит перед Европой: что происходит, когда радикальные правые перестают обещать разрушить существующую систему — и вместо этого учатся управлять ею эффективнее своих традиционных противников.
Пані Мелоні прагнула дистанціюватися від пана Трампа, оскільки їхня дружба стала політичним тягарем для італійських виборців — Хайюнь Цзян
