Россия в июле вновь увеличила добычу нефти и газового конденсата — примерно на 100 тысяч баррелей в сутки по сравнению с июнем, вернувшись выше отметки 9 миллионов. После нескольких месяцев давления это выглядит как признак устойчивости отрасли, однако баланс остаётся хрупким.
Рост поддержали два фактора: стабильный экспорт сырой нефти и частичное восстановление работы нефтеперерабатывающих заводов. Оба канала критически важны для Кремля, поскольку продажи нефти и топлива остаются одним из основных источников бюджетных доходов в условиях войны.
Проблема заключается в том, что Россия уже не может рассматривать добычу отдельно от логистики и переработки. Каждый дополнительный баррель необходимо либо переработать внутри страны, либо вывезти морем. Если один из этих каналов сужается, производителям приходится сокращать добычу.
По оценке «Дэйком», июльский результат скорее демонстрирует адаптивность российской нефтяной системы, чем её возвращение к устойчивому росту. Отрасль научилась перенаправлять потоки после санкций и атак, но теперь всё сильнее зависит от того, остаются ли одновременно доступными НПЗ, порты и танкерный флот.
В июне добыча России составляла около 8,93 миллиона баррелей в сутки, снизившись примерно на 61 тысячу по сравнению с маем. Средний показатель за 2025 год был выше — около 9,13 миллиона баррелей.
Снижение в начале года было связано прежде всего с повреждениями нефтеперерабатывающих заводов и ограничениями экспорта. Когда НПЗ не могут принимать сырьё, нефтяной компании приходится искать для него внешнего покупателя.
Но возможность просто направить лишние объёмы в порты имеет предел. Российская транспортная система, трубопроводы, терминалы и доступный танкерный флот не способны бесконечно поглощать нефть, которую перестали забирать заводы.
Именно поэтому удары по НПЗ имеют более широкий эффект, чем может показаться на первый взгляд. Атака на одно предприятие не только сокращает выпуск бензина или дизельного топлива — она меняет маршрут всей сырой нефти, которая должна была туда поступить.
Если свободных мощностей на других заводах нет, сырьё приходится перенаправлять в порт. Если экспортный маршрут перегружен или не хватает танкеров, следующим шагом становится снижение добычи.
В июле России удалось избежать такого сценария. Часть нефтеперерабатывающих мощностей вернулась в строй, а экспорт оставался достаточно высоким, чтобы принять дополнительные объёмы.
Однако уже в конце июля и начале августа ситуация снова начала меняться. Серия атак беспилотников повредила несколько российских НПЗ и вынудила отдельные предприятия временно остановить работу.
Одним из последних эпизодов стал пожар на нефтеперерабатывающем заводе в Ярославской области после атаки дрона. Каждая такая остановка высвобождает дополнительную сырую нефть, для которой необходимо найти новый канал сбыта.
Москва планирует в августе увеличить экспорт из западных портов примерно на 4 процента по сравнению с июлем. Это прямое следствие внеплановых простоев переработки: нефть, которая должна была поступить на НПЗ, отправляется на внешний рынок.
В краткосрочной перспективе такая схема работает. Россия сохраняет объёмы добычи и валютную выручку, а зарубежные покупатели получают дополнительное сырьё.
Но у этой модели есть физический предел — количество доступных судов. Особенно заметно это в Чёрном море, где дефицит свободного танкерного тоннажа становится всё более чувствительным.
Танкер после введения санкций превратился не просто в средство транспортировки, а в один из ключевых элементов российской нефтяной системы наряду со скважиной, трубопроводом и портом.
Для обхода западных ограничений Москва годами формировала так называемый теневой флот — сеть возрастных судов, сложных структур собственности, альтернативного страхования и нестандартных схем перевалки грузов.
Эта система позволила России сохранить крупные поставки в Азию даже после потери значительной части европейского рынка. Но её возможности также ограничены.
Старые суда чаще требуют ремонта, часть попадает под санкции, а операции в Чёрном море несут дополнительные военные и страховые риски. При резком увеличении экспорта нехватка тоннажа становится критическим ограничением.
Так возникает главный парадокс августа. Новые удары по НПЗ теоретически освобождают больше сырой нефти для экспорта. Но если России не хватает судов, именно этот избыток может заставить компании сокращать добычу.
Иными словами, удар по заводу способен пройти по всей цепочке: остановка переработки — перенаправление сырья — перегрузка портов — дефицит танкеров — снижение нефтедобычи.
Так работает современная экономическая война. Стратегический эффект определяется не только физическим уничтожением оборудования, но и тем, способна ли система быстро создать обходной маршрут.
Пока российская нефтяная отрасль демонстрирует высокую способность к адаптации. Повреждённые установки ремонтируют, поставки перераспределяют между заводами, а экспортные потоки сравнительно быстро меняют направление.
Эту устойчивость не следует недооценивать. Россия располагает одной из крупнейших нефтегазовых систем мира, значительной внутренней инженерной базой и десятилетиями опыта управления огромными потоками сырья.
Одновременно запас гибкости становится всё дороже. Каждое перенаправление повышает транспортные расходы, каждый ремонт НПЗ требует оборудования и комплектующих, а каждый новый санкционный маршрут усложняет логистику.
Для Кремля вопрос особенно чувствителен из-за состояния бюджета. Нефтяные и топливные доходы финансируют не только гражданские расходы, но и военное производство, закупки вооружений и содержание армии.
Поэтому Россия заинтересована сохранять поставки максимально высокими даже тогда, когда рентабельность отдельных направлений снижается. Для государства важна не только прибыль компаний, но и постоянный поток валютной выручки и налогов.
Санкционная политика работает с противоположной стороны: необязательно полностью остановить российский нефтяной экспорт, если можно повысить его себестоимость и сократить доход с каждого проданного барреля.
Украинские удары по переработке добавляют к этой модели физическое давление. Они вынуждают Россию ремонтировать заводы, менять маршруты и чаще продавать сырую нефть вместо более маржинальных нефтепродуктов.
Сырая нефть и продукты её переработки имеют разную экономику. Переработка внутри страны создаёт дополнительную стоимость, обеспечивает внутренний рынок и позволяет экспортировать более дорогой продукт.
Когда НПЗ останавливается, часть этой стоимости исчезает. Россия может продать сырьё, но одновременно должна следить за тем, чтобы внутри страны не возник дефицит бензина или дизельного топлива.
Поэтому длительная серия атак создаёт для Москвы сложный выбор между экспортной выручкой и стабильностью внутреннего топливного рынка.
Если переработка падает слишком сильно, растёт экспорт сырой нефти. Если транспорт не справляется, приходится сокращать добычу. Если слишком много нефтепродуктов отправляется за границу, увеличивается риск роста внутренних цен на топливо.
Это система, в которой каждое решение просто переносит давление на другой участок.
Именно поэтому июльское увеличение примерно на 100 тысяч баррелей в сутки не следует воспринимать как однозначное доказательство провала санкций или атак на нефтяную инфраструктуру. Оно прежде всего показывает, что у России всё ещё остаются резервы для манёвра.
Но август может показать предел этих резервов. Если удары по НПЗ продолжатся, а танкерный флот не сможет принять дополнительные объёмы, производителям придётся снижать добычу независимо от желания государства.
Сокращение производства на несколько сотен тысяч баррелей в сутки само по себе не обрушит российскую экономику. Однако длительная потеря объёмов означает меньшие бюджетные доходы и большую зависимость от мировой цены нефти.
Для России это особенно чувствительно в условиях военной экономики, где государственные расходы стали структурно высокими. Даже небольшое ухудшение нефтяного баланса накапливается месяц за месяцем.
Одновременно мировой рынок ограничивает эффективность давления. Если российские поставки резко сократятся, глобальные цены могут вырасти и частично компенсировать Москве потерю физических объёмов.
Поэтому наиболее эффективная стратегия давления на российский нефтяной сектор сложнее простого сокращения экспорта. Её задача — снижать российскую маржу, не создавая дефицита, который способен резко поднять мировые цены.
Именно на этом пересечении работают санкции, ценовые ограничения, контроль над танкерным флотом и удары по перерабатывающей инфраструктуре.
Июль показал, что российская нефтяная система всё ещё умеет обходить возникающие барьеры. Август должен показать, сколько таких барьеров она способна выдерживать одновременно.
Пока работают порты, находятся свободные танкеры и восстанавливаются НПЗ, Москва может удерживать добычу выше девяти миллионов баррелей в сутки. Но эта цифра больше не является лишь показателем силы нефтяной промышленности.
Она стала показателем того, насколько успешно Россия способна каждый месяц перестраивать огромную систему в условиях санкций, атак и военной логистики.
В июле этот механизм выдержал. В августе нагрузка станет выше — и именно тогда станет понятнее, было ли увеличение добычи началом устойчивого восстановления или лишь короткой передышкой между новыми ограничениями.
