В Иране кризис вокруг перемирия с США превратился во внутреннее политическое испытание. Новые американские удары и атаки в районе Ормузского пролива лишь обнажили то, что уже созревало внутри системы: власть не имеет единого понимания, продолжать ли переговоры с Вашингтоном или окончательно возвращаться к логике открытой конфронтации.
Разногласия в иранском руководстве начали проявляться еще до последней волны американских ударов. Одна часть чиновников, связанная с президентом Масудом Пезешкианом и дипломатическим крылом, настаивает на сохранении канала переговоров. Другая, более жесткая и близкая к военно-идеологическому лагерю, считает сделку с США опасной уступкой.
После возобновления боевых действий этот конфликт перестал быть скрытым. Пезешкиан обвинил Вашингтон в давлении, обмане и нарушении условий перемирия, но при этом не отказался от самой идеи взаимодействия с США. Для его оппонентов такая позиция выглядит слабостью: они не просто атакуют американскую сторону, а все чаще направляют гнев на собственное правительство.
По оценке Дэйком, именно эта внутренняя трещина может стать одним из главных факторов дальнейшей эскалации. Когда внешний конфликт накладывается на борьбу за линию власти внутри режима, каждое решение становится двойным риском: оно должно отвечать военной ситуации и одновременно не выглядеть капитуляцией перед внутренними соперниками.
Символический фон для этой борьбы трудно переоценить. Иран переживает неделю похоронных церемоний после гибели аятоллы Али Хаменеи. Прощание проходит в нескольких городах Ирана и Ирака, включая Наджаф и Мешхед, и превращается не только в религиозный ритуал, но и в демонстрацию устойчивости системы после удара по ее верхушке.
Именно во время этих церемоний сторонники жесткой линии начали открыто давить на чиновников. Пезешкиан стал мишенью агрессивной толпы, которая выкрикивала проклятия в адрес «миротворца». Министр иностранных дел Аббас Арагчи также подвергся нападению во время траурных событий. Для политической культуры Ирана это больше, чем уличный инцидент: это сигнал, что дипломатическое крыло больше не защищено даже в пространстве официального траура.
Нападения на президента и министра иностранных дел стали показателем того, как быстро внутренняя полемика может переходить в физическое давление. Сторонники правительства требуют арестов и ответственности для нападавших, но проблема глубже отдельных эпизодов. Жесткая линия пытается навязать рамку, в которой любой диалог с США приравнивается к предательству памяти погибшего лидера.
Параллельно боевые действия вокруг Ормузского пролива снова разрушили хрупкую логику перемирия. После атак на коммерческие суда США нанесли удары по целям вдоль южного побережья Ирана. Тегеран ответил баллистическими ракетами и беспилотниками по американским военным объектам в Кувейте и Бахрейне. К вечеру среды американская сторона снова атаковала Иран.
В этой последовательности важно не только то, кто ударил первым в конкретном эпизоде. Гораздо важнее другое: перемирие больше не выполняет функцию сдерживания. Оно стало пространством взаимных обвинений, в котором каждая сторона считает собственную силу оправданным ответом, а чужую — доказательством предательства договоренностей.
Для Ирана Ормузский пролив стал главным рычагом давления. Контроль над маршрутами судоходства дает Тегерану инструмент, который выходит далеко за пределы военной плоскости. Он влияет на нефтяные цены, страхование танкеров, графики поставок газа и экономическую уверенность союзников США в Персидском заливе.
Именно поэтому спор внутри Ирана настолько острый. Сторонники переговоров видят в дипломатии шанс удержать санкционные уступки, снизить риск большой войны и не потерять контроль над экономической ситуацией. Жесткие силы видят в проливе доказательство, что Иран наконец получил реальный инструмент принуждения и не должен отказываться от него под давлением Вашингтона.
Пезешкиан и его окружение оказались в особенно сложном положении. Они не могут выглядеть мягкими по отношению к США после новых ударов, но и не могут полностью отказаться от переговоров, не признав провал собственной политической линии. Отсюда — резкая риторика против Вашингтона, соединенная с попыткой защитить сам принцип дипломатического канала.
Сын и советник президента Юсеф Пезешкиан фактически сформулировал главный аргумент этого лагеря: гнев, направленный против собственных чиновников, работает на врага. Это не просто защита отца или правительства. Это попытка удержать внутреннее единство в момент, когда жесткая линия превращает внешнюю войну в инструмент внутреннего давления.
Для Корпуса стражей исламской революции ситуация открывает другие возможности. Военная эскалация усиливает его политический вес, а удары США дают аргументы против любого компромисса. Чем больше атак и взаимных угроз, тем легче жесткому лагерю доказывать, что Вашингтон не держит слова, а переговоры только ограничивают Иран.
В этом смысле фраза о человеке, который не придерживается собственного слова и подписи, точно передает состояние иранской политики. Недоверие к Трампу стало общим для разных фракций, но выводы из него они делают противоположные. Одни говорят: нужно вести переговоры жестче и требовать гарантий. Другие говорят: переговоры сами по себе были ошибкой.
Проблема для Ирана в том, что обе позиции имеют свою логику. Дипломатическая линия нужна, чтобы избежать экономического удушения и неконтролируемой войны. Жесткая линия апеллирует к опыту сорванных договоренностей и реальному страху, что уступки лишь откроют путь к новому давлению. Именно поэтому раскол не является поверхностным — он касается самой модели выживания режима.
Смерть Хаменеи делает этот выбор еще опаснее. При живом верховном лидере окончательное слово могло снять спор или, по крайней мере, принудить фракции к дисциплине. Теперь, в момент перехода власти и формирования авторитета Моджтабы Хаменеи, каждая фракция пытается повлиять на новую линию еще до того, как она окончательно закрепится.
Это объясняет хаотичность политических сигналов из Тегерана. С одной стороны, звучат угрозы жесткого ответа на американские удары. С другой — не закрывается возможность дипломатии. С третьей — сторонники жесткой линии уже требуют официального завершения сделки. Иранская система одновременно демонстрирует силу, траур, страх и борьбу за направление.
Для США этот внутренний раскол создает и соблазн, и риск. Вашингтон может считать, что давление усилит переговорную позицию более умеренного крыла. Но удары по Ирану часто имеют противоположный эффект: они укрепляют именно тех, кто выступает против переговоров, и делают компромисс политически токсичным.
Для региона последствия еще шире. Если иранская политика будет двигаться под диктатом внутреннего соперничества фракций, решения по Ормузскому проливу, ударам по базам США или атакам на суда могут становиться все менее предсказуемыми. В такой ситуации даже ограниченное военное действие может быть продиктовано не стратегической необходимостью, а потребностью доказать твердость собственной аудитории.
Самое опасное в нынешнем моменте — то, что внешняя война и внутренняя борьба начали усиливать друг друга. Американские удары дают аргументы сторонникам жесткой линии. Их давление сужает пространство для переговоров. Сужение дипломатии повышает вероятность новых ударов. Так формируется замкнутый круг, в котором перемирие теряет не только практическую, но и политическую функцию.
Иранская власть еще может попытаться удержать обе линии — отвечать силой и параллельно оставлять канал для сделки. Но чем дольше длится обмен ударами, тем меньше пространства для такой двойственности. После похорон Хаменеи страна выйдет не только из траура. Она войдет в новую фазу борьбы за то, какой будет ее война с США: контролируемой, дипломатически ограниченной или окончательно переданной в руки тех, кто считает саму идею переговоров поражением.
