В Кабуле пятую годовщину возвращения Талибана к власти отмечают как триумф. Черно-белые флаги висят над улицами, плакаты прославляют погибших бойцов, а официальная риторика говорит о независимости и конце эпохи, когда будущее Афганистана определяли иностранные армии.
Эта картина не полностью искусственна. После двух десятилетий войны значительная часть афганцев действительно получила то, чего годами была лишена: предсказуемость. Блокпосты больше не принадлежат враждующим армиям, талибы не взрывают государственные учреждения, которые теперь сами контролируют, а боевые действия не охватывают страну в прежнем масштабе.
Именно безопасность Талибан называет своим главным достижением. Но на пятом году власти этот аргумент впервые сталкивается с серьезной проверкой. В северных провинциях растет активность вооруженных противников режима, на востоке почти открыто конфликтует Пакистан, а внутри страны накапливаются экономическая безысходность и социальное раздражение.
Как ранее оценивал Дэйком, Афганистан входит в опасную фазу, когда авторитарная стабильность начинает терять свое главное преимущество — ощущение, что за отказ от свобод общество по крайней мере получило порядок. Если и порядок становится хрупким, сам фундамент талибской легитимности слабеет.
Талибан контролирует государство жестко и почти без политической конкуренции.
Девочки лишены возможности получать среднее и высшее образование. Ограничения для женщин остаются одними из самых жестких в мире. Религиозные меньшинства сталкиваются с закрытием мест поклонения, критиков преследуют, журналисты и правозащитники работают под постоянным риском ареста или исчезновения.
Эта система не стремится к общественному консенсусу.
Она стремится к подчинению.
Верховный лидер Хайбатулла Ахундзада укрепляет вертикаль через лично преданных людей, которых направляют в провинции при первых признаках неповиновения. Центр не просто управляет страной — он постоянно проверяет, не возникает ли где-то альтернативный очаг влияния.
Пока этот механизм работал на фоне общего прекращения войны, он казался устойчивым.
Теперь появляются трещины.
Одной из них становится Бадахшан — горная северо-восточная провинция, граничащая с Китаем, Пакистаном и Таджикистаном.
Там участились нападения на представителей Талибана, убийства чиновников и локальные столкновения. В одном из районов небольшая группа противников режима даже ненадолго захватила полицейское управление.
Пока это не организованное восстание общенационального масштаба.
Но для Талибана опасна не только численность противника.
Опасен сам факт появления территорий, где контроль вновь приходится подтверждать оружием.
Пять лет назад талибы победили во многом потому, что прежнее афганское государство утратило веру в собственную способность удерживать страну. Районы падали один за другим быстрее, чем их реально завоевывали.
Для нынешней власти поэтому особенно важно не допустить обратного психологического процесса.
Когда люди видят, что сопротивление возможно, меняется сама оценка риска.
В Бадахшане уже есть жители, готовые поддерживать антиталибские группы из-за безработицы, изъятия природных ресурсов и чрезмерного контроля со стороны власти.
Это пока не массовая революция.
Но именно с таких локальных обид и начинается политическая эрозия режимов, которые внешне кажутся монолитными.
Вторая проблема значительно масштабнее — Пакистан.
Десятилетиями Исламабад был одним из главных внешних факторов, помогавших Талибану выжить. Теперь отношения между бывшими партнерами приблизились к прямому военному конфликту.
Пакистан уже наносит удары по афганской территории, требуя от Кабула обуздать боевиков, которые атакуют пакистанские цели.
Число погибших мирных жителей после таких ударов измеряется сотнями.
На границе стоят плохо оснащенные афганские силы, а взаимное недоверие только растет.
Исламабад подозревает Талибан в нежелании или неспособности контролировать группировки, действующие против Пакистана.
Талибан, в свою очередь, подозревает Пакистан в поддержке собственных афганских противников.
Даже если такая поддержка ограничена или непостоянна, сама возможность меняет баланс.
Любое вооруженное подполье становится значительно опаснее, когда видит рядом государство, потенциально заинтересованное в его существовании.
Для Талибана в этом есть почти историческая ирония.
Движение, десятилетиями использовавшее приграничную географию как стратегическое преимущество, теперь само сталкивается с той же проблемой: его противники могут искать тыл, деньги, оружие и политическое прикрытие за пределами Афганистана.
Третья угроза не носит автомат.
Это экономика.
Безработица остается массовой. После сокращения международной помощи продовольственная нестабильность резко усилилась, а крайний голод распространяется из одной провинции в другую.
Миллионы людей живут в стране, где государство способно собирать налоги и строить дороги, но не способно создать достаточно рабочих мест.
Для молодого населения такая модель особенно опасна.
Огромное число безработных мужчин в стране с многолетней традицией вооруженной борьбы — это не только социальная проблема.
Это кадровый резерв для любого нового радикального движения.
Человек без работы, перспектив и политического голоса значительно уязвимее перед идеей, что оружие может дать ему статус, деньги или смысл.
Талибан прекрасно знает этот механизм.
Именно он помог движению пережить двадцать лет американского присутствия.
Теперь тот же механизм может работать против него.
Особенно разрушительной для долгосрочного развития остается запрет на образование для девочек.
Около 2,4 миллиона афганских девочек фактически отстранены от учебы после начальной школы.
Это не только вопрос прав человека.
Это экономическая политика с огромной отложенной ценой.
Страна добровольно отказывается от значительной части будущих врачей, учителей, предпринимателей, чиновников и квалифицированных работников.
Каждый год такого запрета увеличивает отставание.
Девочка, потерявшая пять лет образования, не возвращается автоматически к нормальной учебе на следующий день после изменения закона.
Потребуются годы, чтобы восстановить целое поколение человеческого капитала.
В этом смысле Талибан не просто замораживает Афганистан в настоящем.
Он уже формирует его слабость в 2030-х.
Власть пытается компенсировать изоляцию внешним прагматизмом.
Талибан расширяет торговлю с государствами Центральной Азии, строит дороги, дамбы и каналы, ведет переговоры с европейцами о возвращении афганских мигрантов и хотел бы восстановить контакты с Соединенными Штатами.
Логика понятна.
Мир может не любить Талибан, но нестабильного Афганистана он боится еще сильнее.
Никому не нужна новая волна беженцев.
Никому не нужен новый центр международного терроризма.
Никому не нужен взрыв наркотрафика или очередная гражданская война.
Именно на эту усталость внешнего мира и рассчитывает Кабул.
Талибан предлагает другим государствам своеобразную сделку: не требуйте от нас политической трансформации, а мы дадим вам предсказуемый Афганистан.
Пять лет эта формула частично работала.
Теперь возникает вопрос, сможет ли она работать дальше.
Безопасность, которой гордится режим, уже не выглядит безусловной.
На севере действуют вооруженные противники.
На востоке наносит удары Пакистан.
«Исламское государство» остается угрозой, даже если его возможности были ограничены.
В городах появляются редкие, но показательные протесты.
В июне звучал лозунг «Работа, образование, свобода».
Именно сочетание этих трех слов особенно опасно для Талибана.
Оно объединяет экономическое, социальное и политическое недовольство.
Люди могут терпеть репрессии, если жизнь становится стабильнее.
Могут терпеть бедность, если видят перспективу.
Могут принимать жесткую власть, если она гарантирует порядок.
Но значительно труднее одновременно принимать безработицу, голод, отсутствие образования, политическое молчание и возвращение опасности.
Именно здесь возникает риск наложения кризисов.
Ни один из них по отдельности пока не выглядит смертельным для Талибана.
Антиталибские группы слабы.
Пакистан вряд ли заинтересован в полном коллапсе соседа.
Экономические трудности продолжаются годами.
Массовые протесты остаются редкостью.
Но авторитарные системы часто падают не из-за одной проблемы.
Они становятся неустойчивыми, когда несколько проблем начинают усиливать друг друга.
Безработица облегчает вербовку в вооруженные группы.
Пакистанское давление ослабляет приграничные районы.
Репрессии толкают недовольных в подполье.
Международная изоляция ограничивает доступ к инвестициям.
Запрет женского образования подрывает потенциал развития.
Каждая трещина делает остальные опаснее.
У Талибана пока остается главное преимущество — отсутствие сильного общенационального соперника.
Нет альтернативной власти, которая могла бы завтра взять Кабул.
Нет большой армии, готовой бросить вызов режиму.
Нет внешней коалиции, стремящейся повторить 2001 год.
Поэтому говорить о неизбежном крахе преждевременно.
Но пятая годовщина власти показывает другое.
Талибан прошел этап завоевания.
Теперь начинается гораздо более сложный экзамен — управление страной, проблемы которой уже невозможно бесконечно объяснять наследием предыдущего режима или иностранной оккупацией.
После пяти лет каждая проблема становится проблемой самого Талибана.
Безработица — его.
Голод — его.
Образование — его.
Конфликт с Пакистаном — его.
Репрессии — тоже его.
В 2021 году движение могло убедительно сказать афганцам: мы закончили войну.
В 2026-м этого уже недостаточно.
Теперь ему придется отвечать на более сложный вопрос: что именно оно построило после победы.
Праздничные флаги в Кабуле дают один ответ.
Закрытые школы для девочек, блокпосты в Бадахшане, безработные молодые мужчины и афганские войска у пакистанской границы — другой.
Пять лет назад Талибан захватил государство.
Теперь выясняется, способен ли он удерживать страну не только страхом, но и результатом.
И если его главным результатом была безопасность, именно ее постепенная эрозия может стать самым опасным вызовом для режима, который сегодня празднует свою непоколебимость.
