После раунда переговоров между США и Ираном в Исламабаде выяснилось то, что долго скрывалось за жесткой риторикой обеих сторон: спор идет уже не только о самом факте ограничения иранской ядерной программы, но и о сроке этого ограничения. Переговоры завершились без соглашения, однако сам характер разговора оказался красноречивее, чем его формальный провал.
Публично американская позиция по-прежнему звучит максимально жестко. Джей Ди Вэнс после поездки в Пакистан говорил о необходимости гарантий, что Иран не сможет получить ядерное оружие не только сейчас и не только через два года, а в долгосрочной перспективе. Но за этой формулой стоит уже не требование вечного запрета, а предложение двадцатилетнего моратория на обогащение урана. Иран, в ответ, предлагает куда более короткий горизонт.
Именно в разнице между двадцатью годами и несколькими годами и сосредоточен смысл нынешнего момента. Когда стороны торгуются уже не о полном и окончательном демонтаже программы, а о длине ее заморозки, это означает, что переговоры перешли в другую фазу. Они уже не об окончательном решении иранского ядерного вопроса. Они о контролируемой отсрочке.
После раунда переговоров между США и Ираном в Исламабаде выяснилось то, что долго скрывалось за жесткой риторикой обеих сторон: спор идет уже не только о самом факте ограничения иранской ядерной программы, но и о сроке этого ограничения. Переговоры завершились без соглашения, однако сам характер разговора оказался красноречивее, чем его формальный провал.
Публично американская позиция по-прежнему звучит максимально жестко. Джей Ди Вэнс после поездки в Пакистан говорил о необходимости гарантий, что Иран не сможет получить ядерное оружие не только сейчас и не только через два года, а в долгосрочной перспективе. Но за этой формулой стоит уже не требование вечного запрета, а предложение двадцатилетнего моратория на обогащение урана. Иран, в ответ, предлагает куда более короткий горизонт.
Именно в разнице между двадцатью годами и несколькими годами и сосредоточен смысл нынешнего момента. Когда стороны торгуются уже не о полном и окончательном демонтаже программы, а о длине ее заморозки, это означает, что переговоры перешли в другую фазу. Они уже не об окончательном решении иранского ядерного вопроса. Они о контролируемой отсрочке.
Как ранее оценил Дэйком, в переговорах с Тегераном Вашингтон снова и снова возвращается к одной и той же логике: не закрыть проблему навсегда, а купить время в надежде, что будущий баланс сил окажется более выгодным. Именно поэтому нынешний раунд важен не только содержанием предложений, но и тем, что он показывает предел американской стратегии. После санкций, кибератак, войны, морского давления и прямой эскалации США снова приходят к точке, где главной валютой становится не победа, а отсрочка.
Для Ирана такая схема тоже политически удобна. Она позволяет согласиться на длительное ограничение и при этом не оформлять его как формальную капитуляцию. Для режима, который десятилетиями связывал обогащение урана с идеей суверенитета, это принципиально: временная пауза еще может быть продана внутри страны как тактический маневр, тогда как бессрочный отказ выглядел бы как стратегическое унижение.
Именно здесь и возникает главная ирония Дональда Трампа. Он годами атаковал соглашение 2015 года за его временные рамки — за то, что ограничения не были вечными и со временем теряли силу. Но теперь его администрация фактически возвращается к той же архитектуре, только в более жесткой редакции. Иначе говоря, Белый дом снова строит политику не вокруг ликвидации риска, а вокруг его отсрочки.
Это не делает новую модель тождественной прежней. Двадцатилетняя пауза выглядит гораздо жестче, чем прежние циклы ограничений. Но по внутренней логике это все тот же компромисс со временем: не устранить проблему, а отодвинуть ее за пределы нынешнего политического цикла. Для администрации Трампа это может быть вполне прагматичным результатом — получить годы без иранского ядерного прорыва, не входя в сценарий бесконечной войны.
Именно поэтому дипломатия сейчас идет рука об руку с давлением на море. Морская блокада иранских портов повышает цену затягивания для Тегерана, но сама по себе не создает политического финала. Она лишь усиливает переговорную рамку, в которой вопрос ставится уже не так: будет ли Иран полностью разоружен, а так: на сколько лет можно отложить его следующий рывок.
Проблема в том, что любая длинная пауза почти автоматически передает кризис будущему. Если инфраструктура не демонтирована необратимо, если технологическая база сохраняется, если знания, материалы и специалисты остаются внутри системы, то вопрос не исчезает. Он просто переводится в режим ожидания. Именно поэтому такая сделка может одновременно оказаться тактическим успехом и стратегической слабостью.
К этому добавляется и внутренняя политика по обе стороны. В США любой документ, который не выглядит как полная капитуляция Тегерана, легко станет мишенью для атаки как еще одна слабая сделка. В Иране любой длительный мораторий, который можно представить как уступку под давлением, столь же легко может быть отвергнут силовым крылом режима. Именно поэтому стороны, скорее всего, и дальше будут говорить языком силы вовне, даже если внутри переговорной комнаты все предметнее торгуются о времени.
Важно и то, что нынешние переговоры проходят уже в гораздо более токсичной среде, чем десять лет назад. Теперь над ними нависает не только ядерное досье, но и война, блокада, безопасность судоходства, нефтяной рынок, региональные прокси и постоянная угроза новой эскалации. Это означает, что даже компромисс по обогащению урана сам по себе не вернет устойчивость. Новая сделка, если она появится, будет не проектом нового порядка, а попыткой остановить дальнейший распад.
В этом смысле нынешняя дипломатия очень американская по своему духу. Она стремится не к большому примирению, а к управляемой паузе. Не к историческому развороту, а к режиму, при котором Иран не станет ядерной державой именно сейчас, а следующее решение будут принимать уже другие люди, в других обстоятельствах и, возможно, в условиях еще более высокой цены ошибки.
Именно поэтому главный вопрос сегодня звучит не так: возможна ли новая американо-иранская сделка. Он звучит иначе: не станет ли она еще одной дорогой формой отсрочки, которую обе стороны назовут прорывом лишь потому, что не способны добиться большего. После Исламабада ответ выглядит довольно жестко: Вашингтон снова пытается не решить иранскую ядерную проблему, а лишь отодвинуть момент, когда она вернется с новой силой.

Олів'єр Контрерас/Agency France-Presse — Getty Images
Сі Цзіньпін — Фотографія басейну від Харуни Фурухаші