Представить войну на территории государства НАТО сегодня уже недостаточно просто как гипотетический сценарий из учебника. В Европе внимательно отслеживают развитие событий вокруг Украины, рост числа гибридных атак и усиление военной активности России. На этом фоне специалисты всё чаще задаются вопросом: что произойдет, если однажды конфликт действительно перекинется на территорию страны Североатлантического альянса?
Ответ на этот вопрос оказался далеко не таким однозначным, как принято считать.
Во время стратегического моделирования в США был рассмотрен сценарий, при котором Россия атакует Молдову, а затем беспилотники наносят удар по объекту на территории Румынии. Перед участниками симуляции возникла необходимость принять решение о возможном военном ответе.
Однако именно здесь обнаружилась наиболее серьезная уязвимость.
По словам генерал-майора в отставке Дорина Томы, который прокомментировал результаты моделирования румынскому изданию Adevărul, бывшие высокопоставленные военные, дипломаты и представители Конгресса США, принимавшие участие в сценарии, не решились автоматически переходить к прямому военному противостоянию.
Одной из причин стала позиция американского общества.
Для политиков вопрос выглядел гораздо сложнее, чем простая формула «на союзника напали — необходимо ответить». Любое решение о прямом участии американских вооруженных сил потенциально означало бы риск масштабной эскалации. А если граждане страны не готовы поддержать подобный шаг, правительство оказывается перед крайне тяжелым политическим выбором.
Именно это генерал считает одной из главных угроз современной системе коллективной безопасности.
Статья 5 Североатлантического договора часто воспринимается как своеобразная кнопка, после нажатия которой все государства НАТО должны немедленно вступить в войну. Однако в реальности механизм работает значительно сложнее.
Статья 5 закрепляет принцип коллективной обороны, но не предусматривает автоматического военного ответа абсолютно одинакового характера со стороны каждого государства. Страны самостоятельно определяют, какие действия считают необходимыми для помощи подвергшемуся нападению союзнику.
На практике это означает, что между моментом атаки и началом масштабной реакции существует важнейший этап — политическое принятие решений.
И именно здесь может возникнуть опасная задержка.
Тома подчеркивает, что формальной процедуры, которую можно было бы назвать мгновенной «активацией» статьи 5, не существует. Если государство НАТО подвергается нападению и обращается за помощью, Североатлантический совет должен собраться и выработать общую позицию.
На бумаге это выглядит логично и вполне управляемо.
Но война не развивается по дипломатическому расписанию.
Современные ракеты способны достигать целей за считанные минуты, беспилотники могут одновременно атаковать несколько объектов, а кибератаки способны парализовать инфраструктуру еще до того, как политики получат полную информацию о происходящем. В такой ситуации даже несколько часов неопределенности могут оказаться критическими.
Именно поэтому вопрос скорости становится едва ли не важнее вопроса количества вооружений.
У НАТО есть огромный военный потенциал. В распоряжении стран альянса находятся современные самолеты, корабли, системы противовоздушной обороны, разведывательные возможности, ракеты и значительные сухопутные силы.
Однако наличие всего этого вооружения еще не означает, что оно будет немедленно применено.
Каждое государство имеет собственное руководство, парламентские процедуры, общественное мнение и национальные интересы. В мирное время подобная система является естественной частью демократии. Но во время внезапной военной атаки она может превратиться в фактор замедления.
Особенно сложной становится ситуация, когда речь идет о прямом столкновении с Россией.
Политикам придется учитывать не только необходимость защитить союзника, но и риск дальнейшей эскалации. Любой ответный удар может вызвать новый виток конфликта, расширение зоны боевых действий и угрозу применения более мощных вооружений.
В результате перед лидерами стран НАТО возникает крайне неприятная дилемма.
Если реакция будет слишком слабой, противник может решить, что Альянс не способен действовать решительно. Если же ответ окажется чрезмерно жестким, существует опасность стремительного расширения конфликта.
Еще одним фактором становится общественное мнение.
Демократические правительства не могут полностью игнорировать позицию собственных граждан, особенно если на кону участие страны в большой войне. Отправка военнослужащих, нанесение ударов по территории противника или масштабное увеличение военных расходов требуют политической поддержки.
А получить такую поддержку в первые часы кризиса может оказаться крайне трудно.
Именно это продемонстрировала американская симуляция.
Участники моделирования столкнулись не с нехваткой военных ресурсов, а с нежеланием немедленно делать шаг, который мог привести к прямому конфликту. Причем похожие результаты, по словам Томы, были получены и во время аналогичного моделирования в Германии.
То есть речь идет не о проблеме одной конкретной страны.
Риск политического паралича может существовать сразу в нескольких государствах НАТО.
Особое значение в этом контексте имеет восточный фланг Альянса. Румыния, Польша и страны Балтии находятся значительно ближе к российской территории и потенциальной зоне конфликта, чем многие государства Западной Европы. Для них вопрос скорости реакции имеет не теоретическое, а непосредственное значение.
Сценарий с Молдовой также выбран не случайно.
Хотя Молдова не входит в НАТО, серьезный кризис вокруг нее способен напрямую затронуть соседнюю Румынию — государство-член Альянса. Любая крупная военная операция в этом регионе потенциально создала бы угрозу для всей системы безопасности Восточной Европы.
Если одновременно произошло бы нападение на объект уже на территории НАТО, союзникам пришлось бы действовать в условиях крайне высокой неопределенности.
Что считать актом агрессии? Кто стоит за атакой? Была ли она случайной или преднамеренной? Нужно ли отвечать немедленно? Насколько масштабным должен быть ответ? Какие государства готовы участвовать в нем?
Каждый из этих вопросов способен стать предметом срочных консультаций.
А пока политики обсуждают варианты, военная ситуация продолжает развиваться.
Именно поэтому главный вывод моделирования заключается не в том, что НАТО неспособно защитить своих членов. Напротив, военный потенциал Альянса остается колоссальным.
Проблема заключается в другом: сможет ли политическая система использовать этот потенциал достаточно быстро?
Статья 5 за всю историю НАТО была задействована только один раз — после террористических атак 11 сентября 2001 года в США. Но тогда речь шла о совершенно иной ситуации. Перед союзниками не стояла перспектива прямого масштабного противостояния с другой ядерной державой.
Сегодня потенциальный кризис выглядел бы совершенно иначе.
Возможная атака могла бы сопровождаться киберударами, дезинформацией, диверсиями, ударами беспилотников и попытками посеять хаос внутри стран НАТО. Причем часть этих действий могла бы начаться еще до открытого применения вооруженной силы.
Москва при этом продолжает публично отвергать планы нападения на НАТО, однако российские официальные лица неоднократно выступали с угрозами в адрес западных государств. В частности, Дмитрий Медведев ранее угрожал странам НАТО из-за поддержки Украины, а также делал заявления в адрес Литвы в связи с возможным размещением ядерного оружия.
На этом фоне европейские государства усиливают внимание к обороне. Германия уже заявляла о необходимости наращивать расходы на вооруженные силы из-за роста числа гибридных атак, которые Берлин связывает с Россией.
Все это формирует новую реальность, в которой надежность НАТО определяется не только количеством самолетов, танков и ракет.
Ключевым ресурсом становится политическая готовность действовать.
Если союзники заранее понимают, какие шаги предпримут в случае атаки, это усиливает сдерживание. Если же потенциальный противник видит возможность длительных дискуссий, разногласий и попыток избежать прямого столкновения, возникает опасная зона неопределенности.
Поэтому главный вопрос сегодня заключается не только в том, защитит ли НАТО своего союзника.
Гораздо важнее другое: сможет ли Альянс принять необходимые решения быстрее, чем кризис выйдет из-под контроля?
Именно этот промежуток между нападением и политическим решением может однажды оказаться самым опасным моментом для всей европейской системы безопасности.
