На 326-й день пребывания на позиции Сергей Криницкий остался один. Его товарищ, с которым он почти год делил тесное подземное укрытие, погиб от осколочного ранения после удара дрона. Ещё утром они шутили. К вечеру один лежал неподвижно, а второй держал телефон и пытался произнести несколько слов.
За пределами укрытия продолжалась война, в которой почти каждое движение замечали беспилотники. Внутри оставались тело друга, запах крови, оружие, остатки еды и несколько квадратных метров земли, которые одиннадцать месяцев были одновременно домом, крепостью, камерой и возможной могилой.
Криницкий провёл на передовой возле Часова Яра 346 дней — с 20 апреля 2025 года по 31 марта 2026-го. Почти всё это время он жил в блиндаже размером примерно три на четыре метра, выходя наружу лишь тогда, когда этого требовали бой, наблюдение или поиск еды.
По оценке Дэйком, его история стала одним из самых наглядных свидетельств того, как дроновая война изменила саму природу фронта. Пехота больше не обязательно удерживает сплошную линию окопов. Вместо этого небольшие группы по два-три человека рассредоточиваются в изолированных укрытиях среди широкой зоны постоянного наблюдения.
Военные называют её зоной поражения. Она может простираться на десятки километров и находиться под непрерывным контролем разведывательных и ударных беспилотников. Крупные колонны, бронетехника, скопления пехоты и даже обычные машины снабжения становятся слишком заметными целями.
Из-за этого обе армии вынуждены дробиться. Вместо массированного движения вперёд — проникновение малыми группами. Вместо регулярных ротаций — месяцы в одном укрытии. Вместо крупных территориальных прорывов — борьба за посадку, подвал, разрушенный дом или несколько сотен метров земли.
Технология, которая должна была сделать войну точнее, превратила её в длительную осаду отдельного человека. Дрон не устаёт, не мёрзнет, не нуждается во сне. Он может часами ждать, пока солдат выйдет за водой, сменит наблюдателя или попытается вынести раненого.
Для Криницкого эта война началась не как профессиональный выбор. До мобилизации он работал в сельском хозяйстве и строительстве. После тяжёлой травмы, оставившей его на месяц в коме, зарабатывал разведением кроликов. В армии он оказался в конце 2024 года.
Его забрали из родного Белогорья на западе Украины, доставили в Ровно и после короткой подготовки направили в 24-ю отдельную механизированную бригаду. Уже весной следующего года он вместе с двумя другими солдатами копал позицию возле Часова Яра.
Воєначальник бригади Криницького, що окопався біля лінії фронту, виходить зі снарядом, щоб обстріляти ворожі сили — Олег Петрасюк
Они быстро поняли главное правило: чем глубже под землю, тем выше шансы выжить. Криницкий шутил, что не знает, как правильнее назвать их укрытие — убежищем или могилой. Когда дроны разрушали вход или осыпали стены, землю приходилось откапывать заново.
Один из трёх бойцов погиб ещё в начале ротации. Удар контузил Криницкого и временно лишил слуха. После этого в укрытии остались двое. Они делили дежурства, запасы, страх и долгие часы тишины между атаками.
Российские штурмовые группы обычно приближались по два-три человека. Иногда они подходили на расстояние двадцати метров. В таком бою нет оперативной карты, больших манёвров или красивой военной геометрии. Есть только звук шагов, граната, автомат и несколько секунд на решение.
Криницкий утверждал, что за время пребывания на позиции убил 23 российских военнослужащих. Один из первых раненых попытался сделать вид, что сдаётся, а затем навёл на него автомат. Память сохранила не сам выстрел, а короткий момент, когда пришлось понять: попытка проявить милосердие может стоить жизни.
В ноябре, уже после двухсот дней под землёй, он снял на телефон тела двух нападавших возле позиции. Камера зафиксировала странную тишину после боя — тот короткий промежуток, когда опасность будто бы миновала, но в любую секунду могла вернуться с неба.
Телефон стал для него способом не потерять ощущение времени. Видеодневники он начал записывать в августе 2025 года, чтобы однажды показать другим, через что прошёл, и одновременно напомнить это самому себе. В пространстве без календаря, окон и нормального сна камера выполняла роль памяти.
Электричество для телефона иногда давали аккумуляторы, снятые со сбитых российских дронов. Это одна из абсурдных деталей современной войны: машина, созданная для охоты на человека, после падения могла поддерживать его связь с внешним миром.
Снабжение приходило беспилотниками, но нерегулярно. Из-за плотного огня они иногда не могли долететь три или четыре дня. Тогда солдаты экономили еду, воду, батареи, сигареты и всё, что оставалось. Часть необходимого Криницкий забирал у погибших российских военнослужащих.
В одном из видео он показывал пачки сигарет разных марок, найденные на телах. Раскладывал их, рассматривал и шутил, что стал похож на коллекционера марок. В другом ролике демонстрировал тринадцать захваченных автоматов и винтовок, покрытых грязью.
Эти эпизоды могли бы показаться бытовыми, если бы не происхождение каждой вещи. Сигарета, магазин, батарея или винтовка попадали в укрытие после чьей-то смерти. Война стирала границу между трофеем и предметом первой необходимости.
В подземной жизни не было частного пространства. Двое мужчин существовали рядом почти непрерывно, знали привычки, страхи, воспоминания и молчание друг друга. Они спорили, смеялись, ждали атак и слушали звук дронов над землёй.
Их мир сузился до дежурств, радиосвязи и выживания. Зимой отверстия приходилось закрывать от ледяного ветра. Наблюдение длилось не более двух часов: дольше оставаться неподвижным на холоде было почти невозможно.
Психологически такая ротация разрушает привычное ощущение реальности. У человека нет возможности уйти от опасности, сменить пространство или побыть одному. Он месяцами живёт в ожидании момента, когда следующий удар может обрушить стену или перекрыть выход.
Українські солдати поблизу прифронтового міста Часів Ясів запускають ракету в бік російських військ — Олег Петрасюк
Пехотная служба всегда была изнурительной, но дроны добавили к ней новую форму беспомощности. Раньше темнота, туман или сложный рельеф могли скрыть движение. Теперь тепловизионные камеры и постоянное наблюдение сокращают число безопасных часов и маршрутов.
Именно поэтому ротация стала одной из самых опасных операций. Чтобы заменить двух человек в блиндаже, необходимо провести других через пространство, где каждый шаг может быть замечен. Снабжение, эвакуация раненых и вынос погибших превращаются в отдельные боевые задачи.
В марте 2026 года эта система окончательно замкнулась вокруг Криницкого. 11 марта он услышал взрыв возле укрытия и выбежал наружу. Его товарищ лежал на земле с раненой ногой после удара беспилотника.
Криницкий затащил его внутрь, разрезал плотные штаны и увидел повреждённую артерию. Он наложил турникет, но кровотечение продолжалось слишком долго. Спасти друга не удалось.
«Утром вместе шутите, а к вечеру уже зовут небесные ворота», — сказал он в камеру. В этой фразе не было торжественности. Только изнеможение человека, который за несколько часов перешёл от обычного разговора к необходимости оставить тело самого близкого товарища.
После доклада командованию Криницкий получил приказ покинуть позицию: российские группы приближались, и удерживать укрытие дальше было невозможно. Ночью он выбрался из блиндажа, в котором прожил почти год, и присоединился к нескольким военным на соседней позиции.
Там он провёл ещё почти три недели. Только после этого начался выход длиной около 25 километров. После месяцев без нормального движения, солнца и полноценного питания каждый километр становился испытанием.
Он оставил в подземном укрытии тело человека, с которым пережил почти весь этот срок. Это одно из самых тяжёлых нравственных последствий дроновой войны: погибшего не всегда можно вынести, раненого не всегда можно эвакуировать, а ритуал прощания часто заменяет короткое сообщение по рации.
Возвращение к своим не означало возвращения к нормальной жизни. В Краматорске у него дрожали руки, срывался голос, а воспоминания возвращались без предупреждения. Он говорил, что многие военнослужащие после длительного пребывания на таких позициях «теряют рассудок».
В мае Зеленский присвоил Криницкому звание Героя Украины за личное мужество. Государственная награда зафиксировала исключительность его стойкости, но одновременно открыла неудобный вопрос: должна ли армия считать нормой ротацию, которую можно пережить только благодаря предельным физическим и психологическим ресурсам?
Героизация помогает обществу увидеть подвиг, но иногда скрывает цену системы, которая в таком подвиге нуждается. Если солдат проводит почти год в подземном укрытии, это не только доказательство его выносливости. Это ещё и сигнал о нехватке людей, сложности логистики, ограниченных возможностях ротации и характере нового поля боя.
Украина не единственная сталкивается с этой реальностью. Российские подразделения также действуют малыми группами, накапливаются в укрытиях и попадают под удары дронов. Однако для украинской армии проблема острее из-за меньшего человеческого ресурса и необходимости удерживать длинную линию обороны против численно превосходящего противника.
Технологическая война не отменила пехоту. Напротив, она сделала её ещё более одинокой. Дрон может обнаружить цель, доставить боеприпас, провести разведку и скорректировать артиллерию, но он не способен удерживать блиндаж. В конце этой цепи всё равно остаётся человек с автоматом.
Криницький, ліворуч, проводить час з товаришами у свій перший день після одужання від пережитого. 42-річний чоловік носить душевні шрами цього досвіду — Аліна Смутко
Именно этот человек платит за технологическую прозрачность поля боя. Он должен быть менее заметным, реже двигаться, дольше оставаться на позиции и самостоятельнее принимать решения. Одновременно он становится ещё сильнее зависим от связи, беспилотной логистики и работы операторов, которых никогда не видит.
Опыт Криницкого показывает, что армии нужны не только новые дроны, но и новая система поддержки пехоты. Психологическая помощь после таких ротаций не может ограничиваться несколькими беседами. Восстановление требует времени, медицинского сопровождения, работы с травмой и гарантии, что солдата не вернут на фронт до стабилизации.
Не менее важен вопрос продолжительности пребывания на позициях. Понятно, что командование не всегда может провести безопасную замену. Однако почти годовая изоляция не должна превращаться в допустимый стандарт только потому, что отдельные люди способны её выдержать.
Война вырабатывает собственный язык оправданий: нет людей, нет маршрута, нет окна для ротации. Всё это может быть правдой. Но именно накопление таких безвыходных решений разрушает армию изнутри, оставляя выживших бойцов физически присутствующими и психологически далёкими от мирного мира.
После возвращения Криницкий начал посещать школы рядом с домом и рассказывать детям о пережитом. Там он впервые почувствовал, что почти год под землёй имел смысл не только как выполнение приказа. Перед ним сидели дети, которые могли учиться и смотреть на чистое небо.
Это простое осознание не устраняет травму и не возвращает погибших. Но оно создаёт связь между фронтом и жизнью, ради которой фронт существует. Без такой связи выносливость превращается в механическое выживание, а жертва — в статистику.
История Сергея Криницкого не нуждается в дополнительной героизации. Её сила — в точности деталей: тесная яма, аккумуляторы со сбитых дронов, сигареты погибших, двухчасовые дежурства, три недели ожидания выхода и тело товарища, которое пришлось оставить.
В этих деталях видно будущее войны, которое уже наступило. Фронт больше не является чёткой линией. Это широкая зона наблюдения, где люди прячутся под землёй, машины охотятся на движение, а несколько метров территории могут стоить месяцев жизни.
Криницкий выжил в этой системе 346 дней. Его награда свидетельствует о личном мужестве. Его дрожащие руки после возвращения говорят о другом: даже когда солдат выходит из блиндажа, блиндаж ещё долго не выходит из него.
