Париж в День взятия Бастилии должен был показать Европу, которая наконец учится стоять на собственных ногах. На Елисейских Полях рядом с французскими военными шли подразделения союзников, в небе летели европейские самолеты, а рядом с Эмманюэлем Макроном были лидеры стран, готовящих опору безопасности для Украины.
Этот образ был тщательно выстроен. Франция собрала вокруг себя государства «коалиции желающих», которая должна гарантировать безопасность Украины после возможного прекращения огня. Владимир Зеленский, Фридрих Мерц и Кир Стармер находились в Париже не как гости церемонии, а как участники новой европейской попытки выйти из тени американского зонтика.
Но именно в день, когда Европа демонстрировала военное единство, другой театр кризиса показал ее слабость. За тысячи километров от Парижа, в Ормузском проливе, США и Иран снова толкали мир к энергетической нестабильности, а европейская морская миссия, о которой говорили месяцами, так и оставалась скорее планом, чем силой.
По предварительному анализу Дэйком, именно в этом контрасте заключается главная дилемма Европы. Она уже способна мобилизовывать ресурсы для Украины, создавать коалиции, вкладываться в ПВО и говорить языком стратегической автономии. Но там, где порядок определяет Вашингтон, Европа все еще часто не действует, а ждет.
Парад в Париже был ответом на старую зависимость. В 2017 году Макрон пригласил Дональда Трампа на военную церемонию, пытаясь удержать расположение президента страны, которая десятилетиями гарантировала безопасность континента. Теперь тот же Париж пытался показать другое: Европа больше не хочет быть только просителем.
Эта перемена особенно заметна в украинском вопросе. После колебаний Вашингтона европейские столицы взяли на себя все большую часть политической, финансовой и военной ответственности. ЕС предоставляет Украине масштабное кредитное финансирование, Франция и Британия продвигают гарантии безопасности, а новая антибаллистическая коалиция должна помочь Киеву создать собственную оборонную промышленность.
Транспортні засоби Дев'ятої бригади морської піхоти французької армії на Єлисейських полях під час щорічного військового параду до Дня взяття Бастилії в Парижі у вівторок — Бенуа Тессьє
Это уже не символическая поддержка. Европа постепенно переходит от роли донора к роли соавтора украинской безопасности. Речь идет о ракетах-перехватчиках, технологических компонентах, производственных цепочках, обучении, планировании послевоенного сдерживания и военном присутствии, которое может появиться после прекращения огня.
Но Ормузский пролив показывает другую реальность. Европейская экономика зависит от стабильности морских путей, энергетических потоков и свободы судоходства. Если пролив становится полем противостояния США и Ирана, удар ощущают европейская промышленность, инфляция, страхование, логистика и политическая стабильность. Но рычаги влияния остаются ограниченными.
Франция и Британия готовили морскую миссию для гарантирования прохода торговых судов через Ормуз. К ней должны были присоединиться более двух десятков стран, хотя часть из них нуждалась во внутреннем политическом одобрении. На бумаге это выглядело как тест европейской зрелости в сфере безопасности. На практике миссия зависла между желанием действовать и страхом быть втянутой в войну.
Европейцы с самого начала привязывали развертывание сил к устойчивому прекращению огня между США и Ираном. Но именно это условие превратило инициативу в заложницу чужой эскалации. Когда американский президент возобновляет блокаду, угрожает платой за транзит и ведет собственную игру с Тегераном, европейский план свободы навигации теряет пространство для маневра.
Идея Трампа о 20-процентном сборе с грузов в проливе стала концентрированным выражением этой зависимости. Она противоречила самой логике европейской миссии, которая должна была обеспечить свободный проход, а не превратить морской коридор в платный пункт под военным контролем. Даже быстрый отказ от этой идеи не изменил главного: повестку снова задавал Вашингтон.
Европа оказалась в неудобном положении. Она нуждается в Ормузе больше, чем Америка, но не обладает американской силой, чтобы диктовать условия. Она стремится к свободе судоходства, но не хочет воевать с Ираном. Она говорит об автономии, но вынуждена подстраиваться под решения президента США, чья политика может измениться за один день.
Украинское направление выглядит иначе именно потому, что там Европа имеет политический консенсус, моральную ясность и непосредственное ощущение угрозы. Россия стоит у европейских границ, ее война разрушает архитектуру безопасности континента, а поражение Украины стало бы стратегической катастрофой для ЕС. Поэтому европейский ответ, пусть и медленный, становится все более конкретным.
В Иране такой ясности нет. Часть европейских стран боится энергетического шока, часть не хочет конфликта с Тегераном, часть не готова отправлять корабли без американского прикрытия, а часть имеет парламентские ограничения. В итоге стратегическая автономия, которая в Париже выглядит торжественно, в Персидском заливе сталкивается с процедурой, риском и нехваткой политической воли.
Это не означает, что Европа бессильна. У нее есть флот, дипломатия, экономика, технологии и опыт многонациональных операций. Проблема в другом: она до сих пор не всегда способна быстро превратить эти ресурсы в действие. Ее сила часто существует как сумма потенциалов, а не как единый политический инструмент.
Макрон называет нынешний момент стратегическим пробуждением Европы. В этом есть правда. Континент действительно перевооружается, пересматривает зависимость от США, инвестирует в оборонную промышленность и больше не воспринимает американскую гарантию как автоматическую. Но пробуждение еще не равно самостоятельности. Оно лишь открывает болезненный процесс перехода.
Этот процесс осложняет политическое время. Стармер, который играл центральную роль в формировании европейских коалиций, находится на пороге смены власти в Лондоне. Макрон проводит последний День Бастилии как президент и вскоре покинет Елисейский дворец. Именно те лидеры, которые подталкивали Европу к большей самостоятельности, могут исчезнуть из первого ряда быстрее, чем их проекты станут необратимыми.
Французькі солдати беруть участь у військовому параді з нагоди Дня взяття Бастилії — Людовік Марін
Трамп, напротив, имеет впереди еще значительную часть второго президентского срока. Это означает, что именно он и дальше будет определять темп кризисов в сфере войны и мира, даже тогда, когда европейцы пытаются создать собственную опору. Для союзников это неприятное напоминание: автономия не провозглашается на параде, она доказывается в момент, когда американская политика уходит в сторону.
Европейская помощь Украине показывает, что континент уже способен двигаться в этом направлении. Антибаллистическая коалиция, производство ракет, гарантии безопасности и будущая присутствие после перемирия — все это формирует новую архитектуру. Но Ормуз показывает, что эта архитектура еще не универсальна. Она лучше работает там, где угроза близка, и значительно хуже там, где требуется быстрое глобальное вмешательство.
Для Украины это имеет двойное значение. С одной стороны, Киев получает от Европы все больше реальной поддержки. С другой — он видит пределы европейской силы, когда речь идет о конфликтах за пределами континента. Если Европа не может действовать самостоятельно в Ормузе, она еще долго будет зависеть от США и в более широкой системе безопасности.
Поэтому парижский парад был не финальным доказательством европейской независимости, а сценой ее незавершенности. На Елисейских Полях Европа выглядела собранной, решительной и способной защищать Украину. В Ормузском проливе она выглядела осторожной, разделенной и зависимой от решений другой столицы.
В этом и заключается главный парадокс момента. Европа уже не хочет быть пассажиром американской силы, но еще не стала водителем собственной. Она научилась говорить о стратегической автономии, но каждый раз должна доказывать, что за этим языком стоят корабли, ракеты, деньги, политическая воля и готовность рисковать.
Украина стала для Европы школой силы. Иран и Ормуз стали экзаменом на ее пределы. Первый урок континент проходит все увереннее. Второй пока откладывает. А мир, в котором Россия, Иран и США одновременно испытывают европейскую выдержку, не будет ждать, пока Европа завершит собственное пробуждение.
