Последние недели показали, что Пакистан пытается вернуть себе роль государства-посредника в одном из самых опасных кризисов Ближнего Востока. В центре этой попытки оказался не премьер-министр и не глава МИД, а начальник армии Пакистана, фельдмаршал Сайед Асим Мунир — фактически самый влиятельный человек в стране. Именно его личный канал к Дональду Трампу теперь рассматривается как один из немногих рабочих инструментов для неформального продвижения возможных контактов между США и Ираном.
Эта роль не случайна. Пакистан давно живет в модели, где стратегические решения в сфере безопасности, региональной политики и нередко дипломатии принимаются не столько гражданским правительством, сколько военным руководством. Мунир, возглавивший армию в 2022 году, до этого руководил межведомственной разведкой ISI, а потому сочетает в себе три ключевых ресурса: силовой контроль, разведывательный опыт и прямой доступ к внешнеполитическим партнерам.
Его политический вес после 2025 года только вырос. В конце прошлого года парламент Пакистана одобрил конституционные изменения, которые расширили полномочия действующего армейского руководства, дали Муниру формально более широкий контроль над военной вертикалью и обеспечили ему пожизненный правовой иммунитет. Критики назвали это еще одним шагом к концентрации власти в руках армии и ослаблению судебных и гражданских сдержек.
По предварительному анализу «Дейком», именно эта концентрация власти и делает Мунира удобной фигурой для кризисной дипломатии. Западные столицы, страны Персидского залива и сам Вашингтон хорошо понимают: если в Пакистане нужно решать вопросы безопасности, границ, транзита, регионального посредничества или контактов с Тегераном, эффективнее говорить с тем, кто реально контролирует систему, а не просто формально ее представляет.
Особый вес Муниру придает его личный контакт с Дональдом Трампом. После возвращения Трампа в Белый дом Пакистан получил то, чего ему давно не хватало в отношениях с Вашингтоном, — прямой неформальный доступ. В 2025 году Трамп принимал Мунира в Белом доме на беспрецедентной встрече, что само по себе стало сигналом: американский президент готов выстраивать отношения с пакистанским военным центром силы напрямую, в обход привычных дипломатических маршрутов.
Судя по нынешним сообщениям, именно этот контакт Исламабад и пытается превратить в дипломатический актив. По данным СМИ, ссылающихся на источники, близкие к процессу, Пакистан продвигает себя как возможного хозяина или посредника для контактов между Вашингтоном и Тегераном, а одним из главных каналов этой инициативы является именно Мунир. Речь шла даже о том, чтобы рассматривать Исламабад как площадку для будущих переговоров.
Почему именно Пакистан? Прежде всего из-за географии и внутренней уязвимости. Страна имеет примерно 900-километровую границу с Ираном, где действуют сепаратистские и джихадистские группировки, уже много лет создающие проблемы обеим сторонам. Во время одной из встреч с Трампом Мунир, как сообщалось, предупреждал о риске «коллапса власти» в Иране, которым могли бы воспользоваться боевики по обе стороны границы. Для Пакистана это не теоретическая угроза, а прямой вызов безопасности.
Есть и второе измерение — внутриполитическое. Пакистан обладает одной из крупнейших шиитских общин за пределами Ирана. Любая затяжная война, ослабление или дестабилизация Тегерана могут усилить сектантское напряжение внутри самого Пакистана. Именно поэтому Исламабаду не нужен ни полный крах иранской государственности, ни разрастание конфликта до уровня, при котором он начнет раскачивать внутреннее религиозное равновесие в самой стране.
Третий мотив — экономический. Пакистан и без того остается уязвимым к инфляции, давлению на валюту и энергетическим шокам. Если война вокруг Ирана затянется, а маршруты поставок топлива в регионе и дальше будут оставаться под риском, пакистанская экономика почувствует это одной из первых. Поэтому посредничество для Исламабада — это не только дипломатическое честолюбие, но и попытка минимизировать собственные экономические потери от войны, которую он не контролирует.
В этом смысле Пакистан пытается одновременно решить две задачи. Первая — не допустить взрывного ухудшения ситуации на своем западном фланге. Вторая — вернуть себе статус важного американского партнера в Азии после лет охлаждения, наступивших вслед за выводом США из Афганистана в 2021 году. Чем более нужным Исламабад будет выглядеть в иранском вопросе, тем больше у него шансов вырваться из дипломатической периферии.
Именно поэтому нынешняя активность Мунира выходит далеко за рамки технического посредничества. Речь идет о попытке армейского руководства Пакистана доказать, что страна снова может быть полезной Вашингтону — не как проблемный союзник из прошлого, а как практический оператор кризисной дипломатии. Для Трампа такая схема тоже может быть привлекательной: он традиционно тяготеет к персональным каналам, к неформальным договоренностям и к контактам с сильными фигурами, а не к слишком длинным многосторонним процедурам.
Однако возможности Пакистана не стоит переоценивать. Быть каналом связи — еще не значит быть архитектором сделки. Даже если Мунир действительно имеет прямой доступ к Трампу и достаточно доверия внутри пакистанской системы, это не отменяет главной проблемы: Тегеран ведет собственную игру и не собирается позволять какому-либо посреднику диктовать рамку переговоров. Иран может использовать пакистанский канал для передачи сигналов, но не обязательно признает за Исламабадом право определять формат или темп процесса.
Есть и еще одна проблема — доверие. Пакистан традиционно стремится балансировать между США, Китаем, странами Залива и собственными интересами на иранском направлении. Это делает его полезным посредником, но одновременно вызывает подозрение, что любая его дипломатическая активность будет подчинена прежде всего внутренним интересам военного истеблишмента. Для Тегерана это означает, что Исламабад может быть полезен как курьер или площадка, но не как нейтральный арбитр.
Отдельно стоит видеть и внутриполитический пакистанский аспект. То, что в международном кризисе на передний план вновь выходит глава армии, а не гражданское правительство, лишь подтверждает старую истину: внешняя политика Пакистана становится все более милитаризированной. Конституционные изменения 2025 года только закрепили это юридически. Если раньше влияние армии часто маскировалось за гражданскими институтами, то теперь оно все реже нуждается в таком камуфляже.
В стратегическом смысле Мунир пытается сыграть на редком совпадении обстоятельств. США нужен канал к Ирану, который не будет выглядеть слишком явной уступкой. Ирану нужны непрямые пути коммуникации, не разрушающие его публичную риторику непреклонности. Пакистану нужно возвращение геополитического веса. На пересечении этих трех интересов и возникает нынешняя дипломатическая ниша Исламабада.
Но эта ниша хрупка. Если война обострится, а США или Иран решат, что ставки слишком высоки для посреднических экспериментов, пакистанский канал легко отодвинут в сторону. Если же, напротив, стороны действительно будут искать управляемый способ перейти от ударов к торгу, тогда Мунир может оказаться для них удобным «узлом доступа» — достаточно сильным, достаточно близким к Трампу и одновременно достаточно обеспокоенным судьбой Ирана, чтобы продвигать деэскалацию.
Таким образом, роль Асима Мунира в нынешнем кризисе важна не потому, что Пакистан вдруг стал большой миротворческой державой. Она важна потому, что личные отношения, военная власть и географическая уязвимость сошлись в одной точке. Если Исламабад действительно возвращается в большую игру вокруг США и Ирана, то это возвращение происходит не через парламент, не через дипломатическое ведомство и не через демократический мандат. Оно происходит через генерала, который в современном Пакистане олицетворяет и государство, и силу, и внешнеполитический расчет.
