После почти шести месяцев войны администрация Дональда Трампа меняет способ давления на Иран. Военная кампания нанесла серьезный ущерб, но не вынудила Тегеран капитулировать. Теперь Вашингтон пытается добиться того же через нефть, валюту, банки и доступ режима к международной торговле.
Причина поворота не только стратегическая. Соединенные Штаты сталкиваются с ограниченностью запасов отдельных боеприпасов, а продолжение крупной военной кампании становится все менее привлекательным политически. Экономическое давление позволяет сохранять конфронтацию без постоянной высокой интенсивности боевых действий.
В Вашингтоне этот подход фактически возвращает политику «максимального давления», которую Трамп применял против Ирана еще во время своего первого президентского срока. Но теперь условия значительно жестче: часть промышленности повреждена войной, нефтяной экспорт ограничен морской блокадой, инфляция резко ускорилась, а риал ослаб.
Как ранее оценивал Дэйком, главный вопрос новой стратегии состоит не в том, способен ли Вашингтон нанести Ирану еще больший экономический ущерб. Почти наверняка способен. Вопрос в другом: превращается ли экономическая боль в политическую уступчивость режима, который десятилетиями учился выживать под санкциями.
Американская ставка сейчас строится вокруг попытки сократить главный источник твердой валюты для Тегерана — экспорт нефти. Военно-морская блокада уже существенно осложнила поставки, а санкционная машина Министерства финансов последовательно атакует судоходные сети, банки, обменные пункты, подставные компании и альтернативные платежные каналы.
Логика проста. Продать нефть недостаточно. Ирану необходимо получить за нее деньги, провести платежи через несколько юрисдикций, конвертировать юани и другие валюты и в конечном счете использовать выручку для импорта, бюджета, военных закупок и финансирования силовых структур.
Поэтому американское давление постепенно перемещается от танкера к банковскому счету. Судно еще может сменить флаг, название, владельца или перегрузить нефть в море, но денежный поток все равно должен пройти через сеть посредников. Каждый из них становится потенциальной санкционной целью.
Эта система действует на фоне стремительного ухудшения иранской экономики. Инфляция достигла крайне высокого уровня, национальная валюта остается под давлением, а разрушение промышленных мощностей и ограничение нефтяных доходов усиливают дефицит валюты.
Для обычных иранцев санкции проявляются не как абстрактная геополитика. Они означают более дорогой импорт, падение покупательной способности, рост цен на продукты и лекарства и обесценивание сбережений.
В начале года резкое ослабление риала уже стало одним из факторов массовых протестов, которые власти подавили силой. Но после этого масштабные антиправительственные выступления не возобновились. Для Вашингтона это важное предупреждение: экономическое недовольство не обязательно автоматически превращается в политический крах.
Авторитарный режим способен переносить на население значительно большую часть экономических потерь, чем демократическое правительство. Он может подавлять протесты, ограничивать информационное пространство, вводить валютный контроль и направлять дефицитные ресурсы прежде всего на сохранение силового аппарата.
Именно это было слабым местом предыдущей политики «максимального давления». После выхода США из ядерной сделки и возвращения санкций в 2018 году иранская экономика понесла тяжелые потери, однако режим не отказался от своей ядерной программы и не изменил фундаментально региональную стратегию.
За последующие годы Вашингтон ввел тысячи санкционных ограничений против Тегерана. Значительная часть новых мер пришлась уже на нынешнюю кампанию. Масштаб одновременно показывает силу и пределы американского инструмента: со временем становится все сложнее находить цели, которые еще не находятся под ограничениями.
У санкций есть эффект убывающей отдачи. Блокировка крупного государственного банка способна серьезно изменить финансовые потоки. Добавление в список очередной подставной фирмы также имеет значение, но воздействие уже слабее.
На определенном этапе дальнейшее усиление давления требует атаковать не столько сам Иран, сколько компании, банки и государства, которые продолжают с ним торговать.
И здесь начинается китайская проблема.
Китай поглощает подавляющую часть иранского нефтяного экспорта. Значительная доля сырья идет на независимые нефтеперерабатывающие заводы, для которых скидки на иранскую нефть остаются экономически привлекательными даже с учетом санкционных рисков.
Вашингтон уже вводил ограничения против отдельных китайских предприятий, участвующих в этой торговле. Пока речь идет о сравнительно небольших компаниях, дипломатическая цена для США остается управляемой.
Все изменится, если администрация Трампа решит перейти к санкциям против крупных китайских банков, через которые проходят платежи за иранскую нефть.
Такой шаг мог бы гораздо сильнее ударить по доходам Тегерана. Крупные финансовые учреждения не захотят рисковать доступом к долларовой системе и американскому рынку ради относительно небольшого объема иранского бизнеса.
Но одновременно Вашингтон откроет новый фронт против Пекина.
Особенно чувствителен политический календарь. Любые ограничения против крупных китайских банков способны превратить иранский вопрос в отдельный конфликт между двумя крупнейшими экономиками мира именно в момент, когда США и Китай пытаются управлять собственным набором торговых и стратегических противоречий.
Теоретически Вашингтон может поставить правительства и компании перед жестким выбором: продолжать закупать иранскую нефть или сохранять беспроблемный доступ к американскому рынку.
Но именно здесь экономическое оружие начинает создавать издержки для того, кто его применяет.
Если вторичные санкции охватят Китай, Индию и крупные международные финансовые учреждения, возрастет риск торговых конфликтов, ответных ограничений и ускорения попыток строить расчеты за пределами долларовой системы.
Индия — еще одна потенциально важная точка давления, хотя ее роль в закупках иранской нефти заметно меньше китайской. Для Вашингтона проблема похожа: сильные ограничения могут уменьшить доходы Тегерана, но одновременно ухудшить отношения с государством, которое США рассматривают как важнейшего стратегического партнера в Азии.
Еще одна зона давления — финансовые центры Персидского залива. Иран десятилетиями использовал обменные пункты, торговые компании и посредников в регионе для возврата валютной выручки и обхода ограничений.
Сегодня это пространство становится уже. Посредники все лучше понимают, что операция с иранскими средствами может стоить им доступа к американской финансовой системе. Но перекрытие одного маршрута часто лишь заставляет сеть переместиться на другой.
Так устроена экономика санкционного обхода: чем жестче ограничения, тем длиннее и дороже цепочка. Нефть меняет документы и суда, платежи проходят через несколько валют, фирмы регулярно перерегистрируются, а реальные владельцы скрываются за многоуровневыми корпоративными структурами.
Вашингтон стремится сделать каждый такой шаг дороже. Цель не обязательно состоит в том, чтобы физически остановить последний баррель иранской нефти. Гораздо важнее снизить чистую выручку Тегерана после скидок, комиссий посредникам, страховки, нелегальной логистики и затрат на возвращение денег.
Именно морская блокада отличает нынешнюю кампанию от предыдущих санкционных циклов.
Ормузский пролив одновременно остается главным рычагом Ирана и одной из его главных уязвимостей. Тегеран десятилетиями использовал угрозу перекрытия одного из важнейших мировых энергетических маршрутов как средство сдерживания. Теперь американская военная мощь пытается обратить эту логику против самого Ирана.
Однако полный контроль над проливом имеет глобальную цену. Любые длительные перебои с судоходством поддерживают высокие цены на нефть, увеличивают транспортные расходы и усиливают инфляцию далеко за пределами Ближнего Востока.
Поэтому США заинтересованы не просто в изоляции Ирана, а в максимально избирательной блокаде: ограничивать экспорт Тегерана, не парализуя при этом мировой энергетический рынок.
В этом смысле экономическая кампания Трампа не заменяет военную силу, а продолжает ее другими средствами. Без американского флота санкционная блокада нефтяных потоков была бы значительно легче для обхода. Без санкций военным пришлось бы постоянно выполнять работу, которая стоила бы дороже и создавала бы гораздо больше риска.
Новая стратегия сочетает оба инструмента. Военная сила создает физический барьер, а финансовая — перекрывает маршруты, которые остаются после него.
Для администрации это еще и способ снизить внутреннюю политическую цену войны. Санкции не создают ежедневного потока сообщений о потерях американских военнослужащих и не требуют такого же расхода высокоточных боеприпасов.
Но у санкций есть другой недостаток: они работают медленно.
Ракета способна уничтожить завод за минуты. Финансовая блокада должна месяцами сжимать валютный рынок, бюджет, импорт и потребление, прежде чем экономический стресс начнет влиять на политические решения.
И даже тогда нет гарантии, что режим выберет уступку.
Иран уже доказал, что способен существовать в условиях длительной международной изоляции. Похожие примеры десятилетиями демонстрируют Северная Корея и Куба. Экономическая катастрофа может ослабить государство, не меняя его стратегического поведения.
Иногда внешний нажим даже облегчает властям политическую мобилизацию. Режим может объяснять внутренние проблемы враждебностью иностранных государств, превращая экономический кризис в аргумент в пользу еще большей консолидации вокруг власти.
Обеднение общества также само по себе не создает организованной политической альтернативы. Особенно если силовые структуры сохраняют финансирование, лояльность и способность подавлять массовые протесты.
Поэтому главным показателем успеха новой американской кампании будет не уровень инфляции и даже не курс риала.
Вашингтону необходима конкретная перемена в поведении Тегерана — уступки по ядерной программе, Ормузскому проливу и другим центральным вопросам конфликта.
Пока этого не произошло.
Именно поэтому стратегия Трампа входит в самую сложную фазу. Большая часть очевидных санкционных целей уже использована. Следующий уровень давления неизбежно требует более прямого конфликта с теми, кто продолжает обеспечивать Ирану доступ к нефтяным доходам.
Прежде всего — с Китаем.
Вопрос поэтому постепенно меняется. Сначала он звучал так: сколько военных ударов способен выдержать Иран. Теперь — сколько экономической изоляции способен выдержать режим и насколько далеко готовы зайти США, чтобы сделать эту изоляцию действительно жесткой.
Трамп делает ставку на то, что Тегеран первым достигнет своего предела.
Но настоящий тест политики «максимального давления» начнется не тогда, когда в Иране еще сильнее подорожает хлеб или риал установит новый минимум. Он начнется в тот момент, когда для перекрытия последних крупных каналов иранских доходов Вашингтону придется решить, готов ли он ради давления на Тегеран экономически столкнуться уже с Пекином.
