На пятом году полномасштабной войны положение России заметно сложнее, чем год назад. Наступление замедлилось, украинские удары всё чаще достигают глубокого тыла, бюджет работает с крупным дефицитом, а топливный рынок переживает перебои. Однако признаков того, что Владимир Путин считает цену войны неприемлемой, по-прежнему нет.
На фронте Москва утратила темп, которым обладала в 2025 году. В июле российские войска продвинулись примерно на 38 квадратных километров — во много раз меньше, чем годом ранее. Весенне-летняя кампания пока не дала России оперативного прорыва, несмотря на продолжающееся давление на наиболее укреплённые участки украинской обороны.
Экономический фон также изменился. Банк России снизил прогноз роста ВВП на 2026 год до диапазона 0–1%, повысил ожидания по инфляции до 6–7% и сохраняет высокую ключевую ставку. Инвестиционная активность ослабевает, а государственные расходы остаются одним из главных источников спроса.
При этом общественная ситуация не напоминает предреволюционную. В июле 62% опрошенных россиян выступали за переход к мирным переговорам, но 66% одновременно продолжали поддерживать действия российской армии, а 56% одобряли усиление ударов по Украине. Эта двойственность оставляет Кремлю значительный запас политической устойчивости.
Анализ «Дейком» показывает, что ответ на вопрос, почему Путин продолжает войну, лежит не в том, насколько благополучно чувствует себя Россия. Для Кремля важнее другое: ухудшается ли положение Украины быстрее. Пока Путин считает, что да, внутренние проблемы не превращаются для него в аргумент в пользу мира.
Это логика относительного истощения. Российскому руководству не обязательно демонстрировать быстрые территориальные победы, если оно убеждено, что способно дольше пополнять армию, производить ракеты, финансировать военные расходы и ждать, пока Украина столкнётся с более острым дефицитом людей, денег и средств ПВО.
Александр Габуев, директор Carnegie Russia Eurasia Center, описывает эту стратегию как ставку на то, что России достаточно продержаться дольше Украины. Путин неоднократно недооценивал способность Киева адаптироваться, однако прежние ошибки пока не заставили его отказаться от основной стратегической оценки.
Одним из главных аргументов Кремля становится ракетная война. Россия сохраняет возможность серийно производить баллистические и крылатые ракеты, тогда как Украина особенно зависит от ограниченных запасов западных перехватчиков. Эта асимметрия делает предстоящую зиму потенциально центральной частью российского расчёта.
Российская промышленность продолжает наращивать выпуск наиболее сложных для перехвата систем. Украинская военная разведка оценивает совокупное производство крылатых и баллистических ракет более чем в 200 единиц в месяц, причём по некоторым типам летние показатели превышали первоначальные планы.
Это позволяет Путину рассчитывать, что медленное сухопутное наступление можно компенсировать ударами по энергетике, оборонным предприятиям, логистике и городам. Если у Украины становится меньше дорогих противоракет, каждая новая серия баллистических ударов создаёт для Москвы всё более выгодное соотношение затрат.
Особенно уязвимым местом остаётся нехватка Patriot. Украинское руководство заявляло, что поставки ракет-перехватчиков в 2026 году существенно сократились по сравнению с предыдущим годом. Одновременно Россия расширяет применение баллистических ракет, против которых возможности большинства других систем ПВО ограничены.
Поэтому Кремль может рассматривать зиму не просто как очередной сезон войны, а как окно для усиления принуждения. Масштабные удары по электросетям, промышленности и транспортной инфраструктуре способны одновременно повышать экономическую цену войны, ухудшать жизнь населения и истощать ограниченные запасы ПВО.
Но российская экономика всё заметнее демонстрирует пределы военной модели. По предварительным данным Минфина, дефицит федерального бюджета за январь–июль достиг около 6,46 трлн рублей. Нефтегазовые доходы за тот же период сократились примерно на 17% по сравнению с предыдущим годом.
Сам по себе дефицит ещё не означает финансового кризиса. Российское государство может заимствовать внутри страны, повышать налоги, сокращать менее приоритетные программы и использовать резервы. Но эти цифры показывают, насколько дороже становится одновременно финансировать войну, социальные расходы и нормальную работу гражданской экономики.
Центральный банк также признаёт, что пространство для быстрого снижения ставок остаётся ограниченным. Высокая стоимость кредитования всё сильнее давит на инвестиции вне государственного и оборонного сектора, а бизнесу приходится работать в условиях дорогих денег и слабого внутреннего роста.
Дополнительный удар наносят украинские атаки на нефтеперерабатывающие заводы. Пожары и временные остановки отдельных мощностей совпали с ростом цен на топливо и перебоями на автозаправках. Сам российский регулятор уже называл топливный фактор одной из причин ускорения инфляции летом.
Правительство вынуждено использовать экспортные ограничения, чтобы удерживать больше топлива на внутреннем рынке. Запреты и квоты должны стабилизировать предложение, но сам факт их применения показывает: удары по переработке перестали быть только военной статистикой и превратились в ощутимую экономическую проблему.
Украинские дальнобойные атаки расширились и за пределы энергетики. Под ударами оказывались крупные складские комплексы Wildberries и Ozon, промышленные предприятия и другие логистические объекты. Для населения война всё чаще проявляется не через карту фронта, а через пожары, очереди и перебои.
Опросы фиксируют эту перемену. Среди событий, которые сильнее всего запомнились россиянам в июле, заметную долю заняли атаки беспилотников по НПЗ и складам, а также бензиновый кризис. Война, которую власти долго пытались географически отдалить от большинства граждан, становится всё ближе к их повседневности.
Ещё показательнее оценки общей ситуации в стране. Большинство респондентов характеризовали политическую обстановку как напряжённую, а часть — как критическую или взрывоопасную. Среди причин назывались война, атаки дронов, страх перед будущим, экономические проблемы, дорогой бензин и перебои со связью.
Но общественная усталость не превращается автоматически в требование капитуляции или территориальных уступок. Лишь около четверти опрошенных готовы поддержать серьёзные уступки Украине и Западу ради мира. Более половины одновременно хотят переговоров и одобряют усиление российских ударов.
Такое сочетание позволяет Кремлю трактовать запрос на переговоры не как желание закончить войну любой ценой, а как стремление завершить её на российских условиях. Пока большинство не готово поддерживать территориальные уступки, Путин может утверждать, что продолжение давления соответствует общественным ожиданиям.
Личный рейтинг президента также остаётся высоким. В августе деятельность Путина одобряли около трёх четвертей опрошенных россиян, а большинство продолжало считать, что страна движется в правильном направлении. Это не похоже на положение власти, которая ощущает непосредственную угрозу из-за усталости населения.
В авторитарной системе даже гораздо более глубокое недовольство не обязательно быстро влияет на стратегические решения. Кремлю не нужно выигрывать конкурентные выборы на основе отношения общества к войне, а организованная антивоенная политика находится под постоянным системным давлением.
Одновременно внутри российской элиты всё чаще звучат предупреждения о пределах мобилизационной экономики. Глава Сбербанка Герман Греф летом говорил о желании общества как можно скорее завершить боевые действия и предупреждал о чрезмерном охлаждении экономики из-за высокой процентной ставки.
Мэр Москвы Сергей Собянин выступал против призывов полностью перевести экономику на военные рельсы. Его аргумент сводился к тому, что разрушение нормальной гражданской экономики в конечном итоге уничтожит налоговую базу, доходы населения и саму способность государства долго финансировать войну.
Эти заявления важны не потому, что Греф или Собянин стали оппонентами Путина. Они остаются частью российской системы. Их слова показывают другое: внутри элиты спор идёт уже не о том, имеет ли война экономическую цену, а о том, где проходит предел, после которого эта цена начнёт подрывать саму военную устойчивость.
Путин, однако, имеет основания считать, что Россия до этого предела ещё не дошла. Экономика почти перестала расти, но не обрушилась. Государство сохраняет крупные доходы, банки функционируют, зарплаты выплачиваются, а оборонные предприятия продолжают производить вооружения в высоком темпе.
То же относится к фронту. Российское продвижение резко замедлилось, но Москва продолжает давить на наиболее укреплённые районы Донецкой области и сохраняет возможность навязывать Украине тяжёлые оборонительные бои. Для Кремля даже небольшие территориальные gains могут оставаться приемлемыми, если они ухудшают украинскую позицию.
Путин фактически ведёт не войну за скорость, а войну за предел выносливости. Он может позволить себе месяц без значительных территориальных достижений, если считает, что за тот же месяц Украина потеряла больше солдат, ракет ПВО, энергетического оборудования или финансовых ресурсов.
Это объясняет и его реакцию на украинские удары по российской территории. Вместо того чтобы представлять их как доказательство собственной уязвимости, Путин использует атаки как оправдание дальнейшей эскалации и как подтверждение своей версии о том, что Киев якобы действует всё более отчаянно.
Такая интерпретация выполняет важную психологическую функцию. Если любое ухудшение внутри России объяснять тем, что противник «реагирует на российские успехи», негативные факты не обязательно заставляют Кремль менять стратегию. Они могут, наоборот, использоваться как доказательство её правильности.
Дипломатический канал пока также не изменил этого расчёта. После недавних контактов между Москвой и Вашингтоном Дмитрий Песков заявил, что переговорный процесс по Украине фактически находится на глубокой паузе и новых идей для прорыва пока нет.
Российские условия при этом остаются максималистскими. Москва требует, чтобы Украина оставила контролируемую ею часть Донецкой области, которую российская армия не смогла захватить силой. Для Киева это означало бы передачу укреплённых городов без боя и потому остаётся неприемлемым.
Само ухудшение российской экономики не гарантирует смягчения требований Кремля. Для изменения позиции необходимо, чтобы Путин перестал верить в улучшение своей относительной позиции. Он должен увидеть не просто высокую цену войны, а перспективу, при которой продолжение войны станет для России опаснее компромисса.
Именно на это рассчитана украинская кампания дальнобойных ударов. Атаки по НПЗ, топливной логистике, складам и промышленным объектам должны постепенно разрушать ощущение безопасного тыла и заставлять Россию тратить больше ресурсов на ремонт, ПВО, резервные маршруты и поддержку внутреннего рынка.
Однако этот эффект накапливается медленно. Очередь на заправке или уничтоженный склад сами по себе не меняют решения Кремля. Их стратегическое значение появится только тогда, когда отдельные удары сложатся в устойчивое падение доходов, производства, логистической надёжности и общественной уверенности.
Путин поэтому входит в следующую зиму с гораздо большим числом проблем, чем год назад, но не обязательно с меньшим желанием воевать. Напротив, он может считать ближайшие месяцы периодом, когда накопившиеся украинские слабости наконец удастся превратить в политический результат.
В этом и заключается главная причина, почему Путин продолжает войну. Ему не нужно доказывать, что Россия процветает или что её армия быстро побеждает. Ему достаточно верить, что время по-прежнему работает против Украины и что российская система способна выдерживать собственные потери дольше украинской.
Пока этот расчёт не изменится, бюджетный дефицит, слабый рост, топливные перебои, медленный фронт и общественная усталость будут для Кремля расходами, а не причинами остановиться. Перелом наступит только тогда, когда продолжение войны станет выглядеть для Путина более рискованным, чем компромисс.
