Европейский спор о замороженных российских активах снова вышел на первый план. Нидерланды, Польша, Испания и Швеция призвали Евросоюз вернуться к вопросу использования российских государственных средств для Украины, однако Бельгия, где находится основная часть этих активов, своей позиции не изменила.
Министр иностранных дел Бельгии Максим Прево заявил после встречи европейских министров, что аргументы Брюсселя против фактической конфискации никуда не исчезли. По его словам, использование самого капитала может создать для Бельгии и всего ЕС серьёзные юридические и финансовые риски.
В центре дискуссии находятся более €210 млрд резервов и активов Центрального банка России, иммобилизованных в Евросоюзе после начала полномасштабного вторжения. Около €185 млрд из этой суммы связано с бельгийским центральным депозитарием Euroclear.
Четыре государства, требующие возобновить обсуждение, исходят из другого расчёта: потребности Украины остаются огромными, а уже согласованного европейского финансирования может не хватить, особенно если вооружения на 2027 год необходимо заказывать и оплачивать задолго до поставки.
Анализ «Дейком» показывает: спор о замороженных российских активах давно перестал быть только разговором о деньгах. Он сводится к вопросу, кто возьмёт на себя юридический риск, если Европа перейдёт от использования доходов с российских резервов к использованию самого капитала.
Это различие часто теряется в политической риторике. ЕС уже направляет Украине средства, связанные с замороженными резервами России, но пока не конфискует сами активы Центробанка. Используются прежде всего чрезвычайные доходы, которые возникают в процессе их хранения.
После блокировки значительная часть российских ценных бумаг постепенно превращалась в денежные остатки по мере погашения. Поскольку Москва не может распоряжаться этими средствами, они приносят процентный доход, который ЕС юридически отделил от самого российского капитала.
В 2024 году был создан механизм, позволивший направлять такие сверхдоходы на поддержку Украины. Позднее большую их часть связали с погашением кредитов, предоставленных Киеву в рамках инициативы G7 приблизительно на €45 млрд.
К началу августа 2026 года иммобилизованные российские активы уже принесли около €8 млрд чрезвычайных доходов. Последний перевод в бюджет ЕС составил €1,4 млрд и охватывал прибыль, накопленную в первой половине года.
Эта модель политически и юридически значительно проще прямой конфискации. Еврокомиссия исходит из того, что сверхдоходы не являются собственностью Центрального банка России в том же смысле, что и сами замороженные резервы.
Но нескольких миллиардов евро в год недостаточно, если речь идёт одновременно о финансировании войны, украинского бюджета и будущего восстановления страны. Именно поэтому внутри ЕС уже несколько лет обсуждают следующий шаг — можно ли использовать экономический потенциал самих заблокированных сотен миллиардов.
В декабре 2025 года Еврокомиссия предложила так называемый репарационный кредит. Идея заключалась не в простом переводе российских резервов Украине, а в использовании связанных с ними денежных остатков как основы для крупного финансирования.
Главным препятствием для этой схемы стала Бельгия. Причина предельно практична: Euroclear находится в бельгийской юрисдикции. Если Россия начнёт масштабные судебные процессы или потребует компенсации, первый удар может прийтись не на абстрактную «Европу», а на конкретную бельгийскую финансовую инфраструктуру.
Для Брюсселя политических обещаний недостаточно. Бельгия требует, чтобы потенциальные юридические и финансовые потери были распределены между партнёрами, а не легли главным образом на государство, где исторически оказался крупнейший пакет российских активов.
Масштаб Euroclear объясняет осторожность. В первой половине 2026 года компания учитывала на своём балансе более €200 млрд активов, связанных с российскими санкциями, а процентные доходы от них исчислялись миллиардами евро.
Речь идёт не о банковском счёте, который можно просто перевести Украине. Euroclear — один из ключевых элементов европейской инфраструктуры расчётов по ценным бумагам, через который проходит огромный объём глобальных финансовых операций.
Поэтому бельгийские опасения касаются не только возможных российских исков. Они затрагивают доверие к европейской финансовой системе и вопрос о том, как другие государства будут оценивать безопасность своих суверенных резервов, если ЕС создаст прецедент использования активов иностранного центробанка.
Сторонники конфискации отвечают, что сама ситуация беспрецедентна. Россия ведёт войну агрессии, нанесла Украине колоссальный ущерб и должна компенсировать разрушения. С этой точки зрения именно российские государственные средства должны стать источником будущих репараций.
Юридическая дискуссия, однако, далека от завершения. Часть специалистов считает возможным использовать доктрину контрмер против государства, грубо нарушившего международное право. Другие напоминают, что активы центральных банков традиционно защищены особенно сильным суверенным иммунитетом.
Есть и другая сложность: классические контрмеры должны быть временными и в принципе обратимыми. Полная конфискация с передачей капитала другой стороне фактически необратима. Поэтому даже среди сторонников принципа «Россия должна платить» нет полного единства по поводу механизма.
В итоге ЕС выбрал промежуточный путь. В декабре 2025 года Совет запретил возвращать иммобилизованные резервы Центрального банка России Москве, а европейские лидеры согласились, что активы должны оставаться заблокированными, пока Россия не прекратит агрессию и не компенсирует Украине ущерб.
Одновременно ЕС решил не ждать завершения юридического спора и одобрил отдельный кредит Украине на €90 млрд на 2026–2027 годы. Финансирование привлекается через заимствования самого Евросоюза на рынках капитала под гарантию бюджета ЕС.
Программа условно делится на две крупные части: около €30 млрд экономической помощи и примерно €60 млрд на военные потребности и оборонную промышленность. Часть средств уже направлена Украине, в том числе на оборонные закупки.
Формально Украина должна возвращать этот кредит только после получения репараций от России. До этого российские активы остаются иммобилизованными, а ЕС оставляет за собой возможность использовать их в будущем для погашения долга, если будет найден правовой механизм.
Такая конструкция позволила Европе отложить самое сложное решение. Украина получает деньги сейчас, европейский бюджет берёт на себя первоначальный финансовый риск, а вопрос о том, станут ли российские резервы окончательным источником погашения, переносится на будущее.
Теперь Нидерланды, Польша, Испания и Швеция фактически утверждают, что времени на такое ожидание становится меньше. Их аргумент в первую очередь военный: оборонное финансирование требует решений задолго до того, как оружие появляется на фронте.
Системы ПВО, ракеты, боеприпасы, бронетехника и новые производственные линии часто необходимо оплачивать за месяцы или даже годы до поставки. Если Украине нужны вооружения в 2027-м, часть заказов приходится финансировать уже сейчас.
Прево признаёт эту проблему. Бельгия не отрицает краткосрочных бюджетных и военных потребностей Украины и поддерживает возможность частично перенести вперёд средства, которые в рамках €90-миллиардной программы предназначались на 2027 год.
Но Брюссель не считает это аргументом в пользу конфискации. И именно здесь проходит настоящая линия раскола внутри ЕС.
Спор идёт не между теми, кто хочет помогать Украине, и теми, кто против помощи. Бельгия поддерживает финансирование Киева. Разногласие касается другого: насколько далеко Европа готова зайти в использовании российской государственной собственности.
Для стран, где не находится основная инфраструктура Euroclear, политическая логика выглядит проще: агрессор должен платить, а не европейский налогоплательщик. Для Бельгии к этой формуле добавляется вопрос — кто заплатит, если судебные решения или российские ответные меры ударят именно по бельгийской финансовой системе.
Есть и более широкий риск. Центральные банки размещают резервы за рубежом потому, что рассчитывают на особую правовую защиту. Масштабная конфискация может заставить некоторые государства пересмотреть структуру резервов или уменьшить зависимость от европейских финансовых площадок.
Насколько сильным окажется такой эффект, предсказать трудно. Сторонники использования активов говорят, что страны, не ведущие агрессивных войн, не должны сравнивать своё положение с российским. Противники отвечают, что управление резервами всегда учитывает политический риск, даже если он кажется маловероятным.
Существует и угроза российской ответной реакции. Москва может попытаться компенсировать потери за счёт европейских корпоративных активов в России, решений собственных судов или других экономических механизмов.
Для Бельгии это ещё один аргумент в пользу общеевропейских гарантий. Если решение принимается от имени всего ЕС, то и возможные последствия, по логике Брюсселя, должны распределяться между всеми странами, а не концентрироваться в одной юрисдикции.
Но и нынешняя система имеет цену. Пока Европа не использует основной капитал, поддержка Украины всё больше финансируется через новые заимствования ЕС и национальные бюджеты. Российские €210 млрд остаются замороженными, тогда как европейские государства привлекают собственные десятки миллиардов.
Политически это трудно объяснять избирателям. Возникает очевидный вопрос: почему Европа должна платить проценты по новым долгам, имея в своей юрисдикции огромные государственные средства страны, которая нанесла Украине ущерб, значительно превышающий эту сумму.
С другой стороны, юридическая устойчивость тоже имеет цену. Если поспешное решение создаст угрозу для Euroclear, вызовет многолетние иски или спор между государствами ЕС о распределении ответственности, последствия могут оказаться гораздо сложнее, чем одноразовое получение российского капитала.
Поэтому наиболее реалистичный краткосрочный сценарий пока выглядит не как немедленная конфискация всех €210 млрд. Вероятнее, ЕС попытается ускорить уже согласованные выплаты Украине, продолжит использовать сверхдоходы и параллельно искать более устойчивую правовую конструкцию вокруг основного капитала.
Показательно, что даже после решения о кредите на €90 млрд европейские лидеры не закрыли работу над репарационным механизмом. Это означает, что вопрос российских резервов остаётся открытым и может вернуться в повестку при ухудшении финансового положения Украины.
Бельгийское «нет» поэтому не означает, что деньги когда-нибудь автоматически вернутся Москве. Напротив, ЕС уже создал механизм их длительной иммобилизации и фактически связал будущее этих активов с вопросом российских репараций Украине.
Но между «не вернуть России» и «передать Украине» по-прежнему остаётся огромная юридическая дистанция. Именно на ней сейчас и остановилась европейская политика.
Для Украины эта дистанция измеряется временем. Заказы на вооружение, производство боеприпасов и бюджетные расходы не могут годами ждать появления безупречного международно-правового прецедента.
Для Бельгии то же время даёт возможность добиваться гарантий, что в случае перехода к использованию основного капитала риск действительно станет общеевропейским, а не бельгийским только потому, что крупнейший пакет российских денег оказался в Euroclear.
Поэтому новый спор о замороженных российских активах вряд ли завершится одним заседанием или одним голосованием. Он будет развиваться вместе с финансовыми потребностями Украины, масштабом будущих репараций и готовностью ЕС превратить принцип «Россия должна платить» в механизм, способный выдержать судебную проверку.
Пока Европа уже использует доходы от российских резервов, занимает Украине €90 млрд под собственный бюджет и не позволяет Москве вернуть заблокированные средства. Следующий шаг гораздо сложнее: решить, готов ли ЕС перейти от доходов с российских денег к самим российским деньгам — и коллективно взять на себя последствия такого решения.
