Нефтяная сделка США с Венесуэлой, которую Дональд Трамп объявил в конце августа, оказалась гораздо необычнее традиционного соглашения между государством и энергетической корпорацией. Вашингтон рассчитывает опереться на частную венесуэльскую компанию NABEP, связанную с предпринимателем Алехандро Бетанкуром.
Соглашение охватывает 17 нефтяных месторождений, с которыми Вашингтон связывает более 65 млрд баррелей доказанных запасов. Трамп говорит о «контроле большинства» этого ресурса, тогда как президент Венесуэлы Дельси Родригес подчёркивает: юридические права на нефть и суверенитет над недрами сохраняются за Каракасом.
Родригес заявила, что двусторонняя программа рассчитана на 25 лет и должна довести добычу только на включённых в неё месторождениях до более чем 1,5 млн баррелей в сутки. Отдельно предполагается разработка ещё восьми новых блоков, которые пока не входят в первоначальную производственную цель.
Это делает соглашение одной из крупнейших попыток перераспределить экономический контроль над венесуэльской нефтяной отраслью за десятилетия. Но за масштабными цифрами скрывается принципиальная неопределённость: стороны пока по-разному описывают, что именно американский «контроль» будет означать в собственности, финансировании и физической добыче.
Анализ «Дейком» показывает, что нефтяная сделка США с Венесуэлой — это не столько покупка нефти, сколько эксперимент с государственно-частным контролем над стратегическим ресурсом. Вашингтон хочет получить экономические права без формальной национализации венесуэльских месторождений и без переноса всего риска на американский бюджет.
Именно поэтому ключевой фигурой становится North American Blue Energy Partners — NABEP. Компания зарегистрирована на Барбадосе, имеет офисы в Каракасе, Маракайбо и Лечерии и уже работает в венесуэльской нефтяной отрасли как частный оператор разведки, разработки и добычи.
Текущая добыча NABEP оценивается примерно в 200 тыс. баррелей в сутки. Это делает её одним из крупнейших частных производителей нефти в Венесуэле и редким исключением для страны, где отрасль десятилетиями была сосредоточена вокруг государственной PDVSA и совместных предприятий с доминирующей ролью государства.
По плану компании, её собственная добыча может вырасти до одного миллиона баррелей в сутки примерно за пять лет. Для такого расширения NABEP рассматривает привлечение до $5 млрд долгового финансирования — сумма сама по себе показывает, насколько капиталоёмким будет даже частичное возвращение венесуэльских месторождений к крупным объёмам.
Но схема участия американского государства остаётся запутанной. Первоначально чиновники описывали конструкцию так, будто Вашингтон фактически получит 55% продукции нового партнёрства. Позже появилась более детальная версия: около 35% пассивной доли в NABEP и право покупать ещё 20% добычи по себестоимости.
Эти цифры могут объяснять происхождение заявленных 55%, но юридически они не равнозначны. Доля в компании означает корпоративное право на часть её экономического результата, тогда как льготное право покупать нефть по себестоимости означает доступ к товару. Пока полный текст соглашения не опубликован, смешивать эти понятия нельзя.
Ещё сложнее вопрос участия Пентагона. В переговорах фигурирует Office of Strategic Capital — структура Министерства обороны США, созданная для привлечения частного капитала в стратегически важные производственные цепочки. Однако её действующие полномочия в основном связаны с кредитами, гарантиями и технической поддержкой.
Это важная юридическая деталь, поскольку одна из обсуждаемых конструкций предполагает использование так называемых penny warrants — варрантов, которые дали бы государству право купить акции частной компании по заранее установленной символически низкой цене.
Сам варрант не является обычной акцией. Он создаёт право приобрести её в будущем, а его стоимость может увеличиваться вместе со стоимостью компании. Для государства такой инструмент потенциально позволяет получить выгоду от роста бизнеса без немедленного вложения миллиардов долларов в капитал.
Однако представители Пентагона отдельно подчёркивают, что Office of Strategic Capital не имеет простого права напрямую покупать доли частных компаний. Закон предусматривает кредитные инструменты и гарантии, тогда как более широкое право на equity-инвестиции требует иной юридической конструкции.
Поэтому между политическим объявлением и окончательно оформленной сделкой пока существует заметная дистанция. Финальную модель могут перестроить так, чтобы государство финансировало проект через кредитные инструменты, а экономические права оформлялись через другую федеральную структуру или специальный механизм.
Для Трампа ключевой результат заключается не в корпоративной форме как таковой, а в доступе к венесуэльской нефти. Администрация хочет получить дешёвый и долгосрочный поток тяжёлого сырья из Западного полушария, уменьшая зависимость американского рынка от нестабильности на Ближнем Востоке.
Этот расчёт стал особенно важным после резкого обострения вокруг Ирана и перебоев в Персидском заливе. Венесуэла расположена значительно ближе к американскому побережью, а многие нефтеперерабатывающие заводы на побережье Мексиканского залива исторически приспособлены к переработке тяжёлой венесуэльской нефти.
Проблема в том, что огромные запасы не означают огромной немедленной добычи. Венесуэла располагает примерно 303 млрд баррелей доказанных запасов — около 17% мировых, — но значительная часть приходится на сверхтяжёлую нефть пояса Ориноко, требующую специальных технологий, разбавителей и крупных инвестиций.
При нынешнем состоянии отрасли страна производит лишь немного больше миллиона баррелей в сутки — небольшую долю глобального рынка и значительно меньше исторических максимумов. Изношенная инфраструктура, недостаток инвестиций, кадровые потери, слабое управление и санкции десятилетиями ограничивали производство.
Поэтому обещание увеличить добычу не способно быстро изменить американские цены на бензин. Даже возвращение зрелого месторождения требует ремонта скважин, насосов, трубопроводов, электроснабжения, резервуаров и портовой инфраструктуры. Новые блоки требуют ещё более долгого цикла разведки и бурения.
Отдельное узкое место — качество самой нефти. Значительная часть венесуэльского сырья настолько тяжёлая, что для транспортировки и переработки требуется лёгкий конденсат или другой разбавитель. Недостаточно просто восстановить добычу: нужно одновременно вернуть к работе весь технологический и логистический комплекс.
Именно здесь государственная поддержка США может оказаться важнее формальной доли в NABEP. Федеральные гарантии и кредитные механизмы способны снизить риски для банков, поставщиков оборудования и сервисных компаний, которые иначе потребовали бы чрезвычайно высокой премии за работу в Венесуэле.
Для частных инвесторов главным риском страны десятилетиями оставалась политика. Контракты менялись, активы национализировались, платежи задерживались, санкции ограничивали доступ к долларовой системе. Даже геологически привлекательное месторождение без устойчивых правил могло оставаться экономически токсичным.
Поэтому прямое участие американского государства имеет двойной смысл. Оно не только облегчает финансирование, но и создаёт политическую защиту договора. Конфликт вокруг проекта с участием правительства США для любой будущей власти в Каракасе будет намного дороже дипломатически, чем спор с обычной частной компанией.
Именно это делает выбор Алехандро Бетанкура настолько спорным. Его бизнес-карьера сформировалась внутри венесуэльской модели, которую Вашингтон годами критиковал за коррупцию, близость бизнеса к власти и непрозрачные государственные контракты.
Бетанкур, которому 46 лет, стал широко известен в 2010-х после того, как компании его круга получили крупные заказы на строительство электростанций. Молодых предпринимателей этой группы в Венесуэле называли bolichicos — «боливарианскими мальчиками», подчёркивая их стремительное обогащение во время правления чавистов.
Позже Бетанкур перешёл в нефтяной бизнес и приобрёл долю в Petrozamora, работавшей на зрелых месторождениях в районе озера Маракайбо. Эти активы стали основой дальнейшего расширения NABEP, которая с 2024 года быстро наращивала добычу и получала новые операционные возможности.
Его финансовые операции более десяти лет находятся в поле зрения швейцарских прокуроров. При этом формального уголовного обвинения против Бетанкура в Швейцарии не выдвинуто. Генеральный юрисконсульт NABEP Сара Шураки также заявляет, что он не был обвинён в преступлении ни в одной юрисдикции.
Здесь возникает политический парадокс всей сделки. Вашингтон годами строил санкционную политику вокруг утверждения, что венесуэльская экономика деформирована группами предпринимателей, тесно связанными с властью. Теперь один из бизнесменов, выросших внутри этой системы, может стать ключевым проводником новой американской нефтяной стратегии.
Логика администрации, судя по всему, прагматична. Чтобы быстро нарастить добычу, нужен партнёр, у которого уже есть персонал, скважины, контракты, отношения с властями и опыт работы рядом с PDVSA. NABEP показывает редкий для современной Венесуэлы рост производства, что делает её операционно привлекательной.
Сама компания пока сохраняет осторожность. NABEP заявляет о готовности сотрудничать с американской стороной в восстановлении венесуэльской энергетики, но считает преждевременным точно определять свою будущую роль. Это ещё один признак того, что политическое объявление опережает окончательные корпоративные документы.
Параллельно США расширяют присутствие через уже знакомых операторов. Chevron увеличивает участие в венесуэльских нефтяных проектах и получает дополнительные права в поясе Ориноко. Это создаёт ещё один канал возвращения американского капитала в отрасль.
Сочетание Chevron, NABEP и государственной поддержки показывает более широкую модель. Вместо полного восстановления старой PDVSA Вашингтон может формировать систему, где добыча всё сильнее зависит от частных операторов, международного капитала и контрактов с мощными внешними гарантиями.
Для Каракаса такая модель тоже выгодна. Родригес оценивает потенциальные бюджетные поступления от нового проекта примерно в $209 млрд за весь срок его реализации. Она говорит примерно о $19 дохода государства с каждого проданного в рамках схемы барреля.
Но эти суммы являются долгосрочными прогнозами, а не гарантированными поступлениями. Они зависят от реальной добычи, цен на нефть, капитальных расходов, сроков запуска месторождений, транспортных затрат и того, переживёт ли соглашение следующие политические циклы в Вашингтоне и Каракасе.
Ещё амбициознее выглядит оценка почти $100 млрд частных инвестиций, которые предполагается привлечь в венесуэльскую нефтяную систему. Пока неясно, какие именно компании юридически взяли на себя такие обязательства и какая часть суммы зависит от государственных гарантий.
Венесуэла уже переживала периоды, когда гигантские запасы создавали ожидания инвестиционного бума, а затем политический кризис разрушал бизнес-модель. Поэтому главным испытанием нового проекта станет не геология: нефть там есть. Главный вопрос — можно ли обеспечить стабильные правила на десятилетия.
Суверенитет также станет внутренним политическим вопросом. Трамп говорит об американском контроле, тогда как Родригес подчёркивает незыблемое право Венесуэлы на ресурсы. Юридически эти формулы могут сосуществовать, если одна сторона владеет недрами, а другая получает долгосрочные права на добычу и часть продукции.
Политически разница гораздо острее. В стране, где нефть десятилетиями была символом государственного суверенитета, даже выгодный контракт способен вызвать сопротивление, если его будут воспринимать как передачу стратегического ресурса иностранному государству.
Для Трампа аргумент обратный: получить крупную ресурсную базу в Западном полушарии, обеспечить американским компаниям привилегированный доступ и постепенно добавить на мировой рынок новые объёмы. Теоретически это уменьшает ценовую власть производителей Ближнего Востока и создаёт дополнительный резерв для США.
Но слово «постепенно» здесь ключевое. Мировой нефтяной рынок реагирует на сотни тысяч баррелей, которые реально появляются сегодня, а не на десятки миллиардов, лежащие под землёй. Даже успешная венесуэльская программа начнёт заметно влиять на глобальный баланс лишь через годы.
Поэтому нефтяная сделка США с Венесуэлой пока имеет больше геополитическое, чем ценовое значение. Вашингтон пытается переписать правила доступа к крупнейшей ресурсной базе мира и одновременно создать модель, где государство, частный оператор и венесуэльская власть делят между собой риски и выгоды.
Главная неопределённость заключена в самом слове «контроль». Если США действительно получат около 35% экономического участия, привилегированное право ещё на 20% продукции и механизмы государственного финансирования, это станет необычным переплетением внешней политики, оборонного капитала и нефтяного бизнеса.
Если же юридические ограничения Office of Strategic Capital не позволят реализовать заявленную конструкцию, её придётся переделывать ещё до первого крупного транша. Тогда объявленная «крупнейшая нефтяная сделка» сначала пройдёт куда более прозаичный тест — можно ли вообще оформить её так, как её описывает Белый дом.
Именно поэтому центральной фигурой проекта становится не только Трамп или Родригес, но и Бетанкур. Он соединяет то, чего Вашингтон долго пытался избегать: близость к венесуэльской системе, способность договариваться с ней и одновременно готовность работать с американским государством.
Это может оказаться преимуществом, если задача — быстро увеличить добычу в стране с чрезвычайно сложной политической экономикой. Но та же близость создаёт риск, что проект, задуманный как новая модель американской энергетической безопасности, окажется зависим от одного из самых спорных продуктов старой венесуэльской системы.
