Перемирие между США и Ираном, которое еще недавно представляли как шанс остановить войну, за считаные часы превратилось в хрупкую юридическую оболочку без политической опоры. Новый обмен ударами в Персидском заливе показал: стороны не столько движутся к миру, сколько пытаются выиграть время перед следующим витком эскалации.
Президент США Дональд Трамп уже не скрывает сомнений в будущем договоренностей. Его публичное заявление о том, что перемирие, вероятно, «закончилось», прозвучало после атак Ирана по американским военным объектам в Бахрейне и Кувейте и после новых ударов США по иранским целям.
Для региона это означает возвращение к самой опасной логике войны: каждый шаг подается как ответ, но одновременно создает основание для нового удара. Такие конфликты редко взрываются одним решением. Чаще они раскручиваются серией ограниченных действий, каждое из которых кажется контролируемым лишь до момента, когда контроль исчезает.
Перемирие между США и Ираном, которое еще недавно представляли как шанс остановить войну, за считаные часы превратилось в хрупкую юридическую оболочку без политической опоры. Новый обмен ударами в Персидском заливе показал: стороны не столько движутся к миру, сколько пытаются выиграть время перед следующим витком эскалации.
Президент США Дональд Трамп уже не скрывает сомнений в будущем договоренностей. Его публичное заявление о том, что перемирие, вероятно, «закончилось», прозвучало после атак Ирана по американским военным объектам в Бахрейне и Кувейте и после новых ударов США по иранским целям.
Для региона это означает возвращение к самой опасной логике войны: каждый шаг подается как ответ, но одновременно создает основание для нового удара. Такие конфликты редко взрываются одним решением. Чаще они раскручиваются серией ограниченных действий, каждое из которых кажется контролируемым лишь до момента, когда контроль исчезает.
По предыдущей оценке Дэйком, главная слабость нынешнего перемирия была заложена в его конструкции. Оно должно было остановить боевые действия и восстановить движение через Ормузский пролив, но отложило на будущее самые трудные вопросы: ядерную программу Ирана, запасы высокообогащенного урана, ракетный арсенал и реальный статус Тегерана в контроле над ключевым морским коридором.
Именно Ормузский пролив стал нервным центром этого кризиса. Через него проходит значительная часть мировых потоков нефти и газа, поэтому любой военный риск здесь мгновенно выходит из региональной плоскости в глобальную экономику. Иран давно понял эту уязвимость, но теперь впервые пытается превратить контроль над маршрутом в формализованный рычаг давления.
Тегеран настаивает, что имеет право определять безопасные маршруты для судов в проливе. Вашингтон видит в этом попытку навязать односторонний контроль над международным судоходством. В этом споре юридические формулы вторичны: на практике речь идет о том, кто будет диктовать правила движения танкеров, газовозов и военных кораблей в самой чувствительной точке энергетической карты мира.
Атаки на коммерческие суда, среди которых были саудовский нефтяной танкер и катарский газовоз, разрушили короткий период осторожного оптимизма на рынке. Судоходные компании снова вынуждены считать не только стоимость фрахта, но и риск ракет, дронов, мин и ошибочной идентификации в перегруженной военной зоне.
Реакция нефтяного рынка была быстрой. Brent поднялась примерно до 78 долларов за баррель, вернувшись выше довоенных уровней. Это еще не ценовой шок масштаба крупнейших энергетических кризисов, но уже сигнал: рынок перестал верить в линейное восстановление. Инвесторы снова закладывают в цены политический риск, а не только баланс спроса и предложения.
Уязвимость ситуации усиливает то, что обе стороны имеют причины не уступать. Для США свобода судоходства в Ормузском проливе — вопрос глобального порядка и доверия союзников в Персидском заливе. Для Ирана это едва ли не последний инструмент стратегического давления после ударов по военной инфраструктуре, санкционного нажима и потери части политического руководства.
Смерть аятоллы Али Хаменеи, убитого в начале войны, добавила конфликту еще одно измерение. Многодневные траурные церемонии в Иране и Ираке стали не только религиозным прощанием, но и демонстрацией политической живучести системы. Власть пытается показать, что удар по верхушке не сломал государство, а, напротив, усилил его символическую мобилизацию.
Похоронные процессии в Наджафе, Кербеле и подготовка захоронения в Мешхеде дали Тегерану возможность превратить потерю лидера в региональный ритуал солидарности. В этом есть холодный политический расчет: Иран демонстрирует, что его влияние на шиитские сети в Ираке, Ливане и Йемене не исчезло даже после серии американо-израильских ударов.
Для новой иранской верхушки, связанной с Моджтабой Хаменеи, уступки в момент траура и давления были бы опасны внутри страны. Жесткие силы вокруг Корпуса стражей исламской революции уже требуют официально разорвать договоренности с США. Это не обязательно означает немедленное решение, но резко сужает пространство для дипломатии.
Трамп, в свою очередь, оказался перед набором плохих вариантов. Новые удары могут продемонстрировать силу, но рискуют втянуть США в долгую кампанию с непредсказуемой ценой. Морская блокада иранских портов создала бы давление на экономику Тегерана, но потребовала бы устойчивого военного присутствия и могла бы спровоцировать новые атаки по базам США и энергетической инфраструктуре союзников.
Третий вариант — жить в режиме «ни войны, ни мира» — может оказаться самым реалистичным и самым изматывающим. Это означало бы периодические удары, короткие паузы, посреднические миссии Катара и Пакистана, неполные договоренности и постоянно сниженный трафик через Ормузский пролив. Мировые рынки приспособятся, но цена такой адаптации будет заложена в нефть, страхование, логистику и политическую нестабильность.
Главная проблема в том, что перемирие не создало общего представления о финале. США хотят гарантий по ядерной программе, свободы судоходства и ограничения иранского военного влияния. Иран хочет санкционных уступок, признания собственной роли в заливе и доказательств, что Вашингтон не стремится к окончательному демонтажу режима.
Между этими целями почти нет естественной зоны компромисса. Поэтому каждая техническая деталь — маршрут танкера, санкционное исключение, полет дрона, заявление генерала — становится политическим тестом на силу. Когда доверия нет, даже временная договоренность работает не как мост к миру, а как пауза перед новым торгом под огнем.
Ормузский кризис уже вышел за пределы двустороннего конфликта. Катар, Саудовская Аравия, Кувейт и Бахрейн вынуждены одновременно опираться на американский зонтик безопасности и опасаться, что именно он превращает их в мишени. Китай, крупный потребитель энергоносителей, внимательно взвешивает закупки. Европа снова получает напоминание, что энергетическая стабильность остается заложницей войн далеко за ее границами.
Нынешняя фаза войны опасна не только масштабом возможного удара, но и размытостью границ. Стороны еще говорят о переговорах, но уже ведут себя так, будто готовятся к длительному противостоянию. В таком режиме дипломатия не исчезает полностью, но становится инструментом управления эскалацией, а не путем к окончательному урегулированию.
Перемирие у Ормуза не обязательно умрет формально. Его могут еще раз переписать, приостановить, частично восстановить или прикрыть новой посреднической формулой. Но политический факт уже очевиден: договоренность, которая не отвечает на главные вопросы войны, не останавливает войну. Она лишь переносит ее в следующий раунд — более дорогой, нервный и опасный для всех.
Президент Трамп та інші лідери під час робочої зустрічі в середу — Хайюнь Цзян
Президент США Трамп на саміті G7 в Евіан-ле-Бен, Франція, у середу — Хайюнь Цзян
