До российского вторжения Артем Мурдид работал в банке в Мелитополе, занимался контролем денежных переводов, интересовался автомобилями и фантастикой и жил вместе с матерью. После оккупации города он решил не уезжать. Спустя три года российский военный суд приговорил его к пожизненному заключению по обвинению в терроризме.
Вместе с Мурдидом на скамье подсудимых оказались его мать Анна Мурдид и партнерша Анна Вошкодер. Мать получила 22 года лишения свободы, Вошкодер — 20 лет. Самому Артему дополнительно назначили штраф в 900 тысяч рублей. Все трое настаивали, что не совершали преступлений, которые им вменяло следствие.
По версии российского обвинения, летом 2022 года Мурдид якобы установил контакт с сотрудником украинской разведки по имени Олег, после чего начал выполнять его поручения. Следствие утверждало, что он устанавливал самодельные взрывные устройства в Мелитополе, а позднее привлек к этой деятельности мать и партнершу.
Самым тяжелым эпизодом обвинения стал взрыв автомобиля 14 марта 2023 года. Российская сторона утверждала, что Мурдид заложил устройство под машину Ивана Ткача, сотрудничавшего с оккупационной администрацией и занимавшегося транспортировкой российских военных. Ткач погиб, еще один человек получил тяжелые ранения.
Анализ «Дейком» открытых судебных данных и материалов международных правозащитных организаций показывает, что дело Мурдида выходит далеко за рамки одной семьи. Оно отражает более широкую проблему: украинские гражданские в российском плену оказываются внутри системы, где уголовное преследование сочетается с отсутствием ясного механизма возвращения домой.
Мурдид утверждает, что после задержания его избивали, пытали электрическим током и заставляли подписывать документы, не позволяя полноценно ознакомиться с их содержанием. В последнем слове в суде он заявил, что значительная часть показаний, использованных против него, была получена после физического и психологического давления.
В письме из заключения Мурдид также рассказывал, что охранники угрожали сексуальным насилием над его матерью и партнершей, а его самого обещали убить и выбросить тело у дороги. Он утверждал, что его заставляли наблюдать за издевательствами над матерью. Российские власти публично не ответили по существу на эти обвинения.
Анна Мурдид также заявляла о пытках во время судебного процесса. По ее словам, после задержания ее били и применяли электрический ток. Она просила суд учитывать тяжелое состояние здоровья. Анна Вошкодер, в свою очередь, напоминала, что дома у нее осталась малолетняя дочь, которую после ареста матери воспитывают родственники.
Независимо проверить каждую деталь рассказов семьи невозможно. Однако описанные ими методы совпадают с практиками, которые неоднократно документировала Мониторинговая миссия ООН по правам человека среди освобожденных украинских гражданских и военнопленных, прошедших через российские места содержания.
В отчетах ООН фигурируют систематические побои, удары электрическим током, имитации казни, угрозы убийством, сексуальное насилие и длительное содержание без связи с внешним миром. Подавляющее большинство освобожденных гражданских, опрошенных международными наблюдателями, сообщали о различных формах жестокого обращения.
В более поздних материалах ООН тенденция сохранялась: свыше 90% опрошенных освобожденных украинских гражданских рассказывали о пытках или другом жестоком обращении. Наиболее часто упоминались побои и электрошок. Значительная часть бывших заключенных также заявляла о сексуализированном насилии или угрозах такого насилия.
Эти данные не доказывают автоматически каждое утверждение Мурдида, но существенно меняют контекст, в котором следует рассматривать его слова. Речь идет не об изолированной жалобе одного обвиняемого, а о модели обращения с украинцами, которую международные наблюдатели фиксируют в разных российских учреждениях и на оккупированных территориях.
Отдельный вопрос связан с самой юрисдикцией России в Мелитополе. Город остается международно признанной частью Украины, хотя с 2022 года находится под российской оккупацией. Международное гуманитарное право существенно ограничивает право государства-оккупанта заменять местную правовую систему собственным законодательством и судами.
Это не означает, что гражданские лица в условиях оккупации вообще не могут быть задержаны за действия, представляющие реальную угрозу безопасности. Однако международное право требует четких оснований, процессуальных гарантий, права на защиту и возможности обжалования. Признания, полученные под пытками, не могут считаться допустимым доказательством.
Российское обвинение утверждает, что Мурдид не просто выражал проукраинские взгляды, а изготовлял и устанавливал взрывные устройства, одно из которых привело к гибели человека. Сам Мурдид это категорически отрицает и заявляет, что материалы дела были сформированы на основании признаний, полученных после насилия.
Именно эта несовместимость двух версий остается центральной для оценки процесса. Российский суд принял доказательства обвинения и назначил максимально суровое наказание. Защита и сам Мурдид настаивали, что признания нельзя считать добровольными, а заявления о пытках не были расследованы таким образом, который мог бы снять вопросы к происхождению доказательств.
До оккупации жизнь семьи ничем не напоминала будущую уголовную хронику. Мурдид окончил университет, прошел срочную службу в украинской армии и затем устроился в банк. Его мать много лет работала на мелитопольском предприятии «Гидромаш» и со временем заняла одну из руководящих должностей.
Анна Вошкодер до войны работала продавцом-консультантом в аптеке и воспитывала дочь. С Мурдидом она начала встречаться незадолго до российского вторжения. Ее предыдущий партнер умер от инсульта в возрасте 24 лет, и после нового ареста ребенок вновь оказался фактически без одного из самых близких взрослых.
Знакомые семьи рассказывали, что после захвата Мелитополя пытались убедить Мурдидов уехать. Мать Артема отказалась, потому что в городе оставались ее пожилые родители. Сам он также говорил друзьям, что не может оставить мать и бабушку с дедушкой в условиях оккупации.
По воспоминаниям друзей, семья открыто сохраняла проукраинские взгляды. Они включали украинскую музыку в автомобиле и не пытались демонстрировать лояльность новой администрации. Один из знакомых утверждал, что Мурдиду предлагали работу в созданной оккупантами полиции, но он отказался сотрудничать.
Позднее российское следствие представило совсем другую картину. По его версии, уже летом 2022 года Мурдид начал сотрудничать с украинскими спецслужбами и готовить диверсии. Он был задержан в марте 2023 года вскоре после гибели Ивана Ткача, а затем были арестованы его мать и партнерша.
История Мурдидов стала частью значительно более широкой системы задержаний. Украинские правозащитники документируют тысячи гражданских, которых Россия удерживала или продолжает удерживать по делам, связанным с войной. Верифицированное число таких людей измеряется тысячами, однако реальный масштаб, по оценкам исследователей, может быть значительно выше.
Сотни украинских гражданских уже получили уголовные обвинения или приговоры российских судов. Другие годами остаются без понятного статуса: родственники не знают, где они находятся, возбуждено ли против них дело и в каком учреждении их содержат. В отдельных случаях связь с человеком исчезает сразу после задержания.
Такое положение правозащитники называют одной из самых непрозрачных зон войны. В отличие от военнослужащих, гражданские не подпадают под стандартную модель обмена военнопленными. Украина называет многих из них гражданскими заложниками, указывая, что их удержание зачастую используется как инструмент давления и будущих переговоров.
Международное гуманитарное право предусматривает защиту гражданских на оккупированных территориях и требует освобождать интернированных, когда исчезают законные основания для их удержания. На практике между этими нормами и механизмами нынешней войны существует разрыв, который особенно заметен именно в делах жителей оккупированных украинских городов.
Для Мурдида и его близких этот разрыв означает, что даже завершение судебных процедур не дает ответа на главный вопрос — как они смогут вернуться домой. Если приговоры окончательно останутся в силе, членов семьи могут распределить по разным колониям и тюрьмам на огромном расстоянии друг от друга и от Украины.
Для Анны Мурдид перспектива особенно тяжела из-за состояния здоровья. Еще до ареста она получила травмы ноги и руки, а в заключении, по словам родственников, ее состояние ухудшилось. Она писала родителям, что боится отправки в далекую колонию, но старается сохранять оптимизм и продолжает надеяться на возвращение.
Артем в письмах родственникам пишет о значительно более обычных вещах: еде, семье, море, сауне, праздниках. Он просил передать партнерше торт ко дню рождения и шутил с близкими о продуктовых посылках. За такими бытовыми деталями особенно отчетливо виден разрыв между прежней жизнью банковского сотрудника и пожизненным приговором.
Его бабушка, 74-летняя Екатерина Мурдид, говорила, что семья продолжает надеяться на большой обмен. Для пожилых родственников это фактически единственный реалистичный сценарий, поскольку поездки в Москву и участие в судебных процедурах для них физически почти невозможны. Но никакой гарантии такого обмена сегодня не существует.
Именно поэтому судьба украинских гражданских в российском плену может стать одной из самых трудных тем любых будущих переговоров о прекращении войны. Обмен военнослужащими уже имеет практические механизмы, пусть и несовершенные. Для гражданских, осужденных российскими судами на десятилетия или пожизненно, сопоставимой системы нет.
Дело Артема Мурдида показывает цену этой неопределенности на уровне одной семьи. В нем сходятся российская оккупация, смертельный взрыв, крайне тяжелые обвинения, заявления о пытках, спор о допустимости признаний и вопрос законности судебной системы, применяемой государством-оккупантом к жителям захваченной территории.
Но за юридической конструкцией остается более широкий человеческий вопрос. Тысячи украинских гражданских находятся в российском плену, и многие семьи годами не знают, когда и при каких условиях смогут увидеть их снова. Для Мурдидов надежда теперь связана не столько с российским судом, сколько с тем, появится ли когда-нибудь политический механизм, способный вернуть таких людей домой.
