Прошло шесть месяцев с начала масштабных американо-израильских ударов, но Иран остаётся той же Исламской Республикой, которую Вашингтон рассчитывал принудить к фундаментальному изменению поведения. Военный потенциал страны понёс тяжёлые потери, однако политическая система не рухнула, а быстрой стратегической победы США не произошло.
Операция Epic Fury началась 28 февраля. Вашингтон объявил её целями устранение угрозы иранской ядерной программы, ослабление ракетного потенциала, флота и сети союзных Тегерану вооружённых групп. Уже в первые недели американское командование сообщало о тысячах поражённых целей и масштабном ущербе иранской военной инфраструктуре.
Политические ожидания были ещё амбициознее. Дональд Трамп в начале кампании обращался напрямую к иранцам, связывая удары с перспективой их освобождения от нынешней власти. Однако ни массового восстания, ни раскола руководства, ни быстрого развала государственных институтов после ударов не произошло.
Тегеран пережил гибель аятоллы Али Хаменеи и части военно-политического руководства, передал верховную власть его сыну Моджтабе Хаменеи и сохранил контроль над силовым аппаратом. Новый верховный лидер долго не появлялся публично после ранения, но его офис продолжал распространять политические заявления.
Анализ «Дейком» показывает, что главное противоречие войны США с Ираном заключается в разрыве между военным разрушением и политическим принуждением. Вашингтон доказал, что способен наносить Ирану огромный материальный ущерб, но пока не показал, как превратить этот ущерб в принятие американских условий.
В августе администрация Трампа фактически обозначила следующий этап давления как экономический. Министерство финансов США запустило Operation Economic Outcast — кампанию, направленную на перекрытие финансовых каналов Ирана, его нефтяных доходов и возможностей обходить санкции через третьи страны.
Министр финансов Скотт Бессент заявил, что Вашингтон намерен перекрыть все основные экономические артерии, поддерживающие иранскую систему. Американские власти начали усиливать давление на банки, посредников и структуры в третьих странах, которые, по их данным, помогают Тегерану проводить международные расчёты.
Это гораздо шире очередного санкционного пакета против отдельных генералов или компаний. США пытаются увеличить риски для банков, трейдеров, перевозчиков и государств, которые помогают Ирану продавать нефть, получать валюту или обслуживать внешние платежи. Фактически речь идёт о попытке максимально сузить экономическое пространство Тегерана.
Проблема в том, что Иран живёт под жёсткими ограничениями десятилетиями. За это время вокруг санкций выросла система посредников, непрозрачных расчётов, бартера и торговли через дружественные государства. Новые меры могут сделать такие схемы дороже, но не обязательно разрушат их быстро.
Экономика при этом действительно находится в тяжёлом состоянии. Международные прогнозы указывают на резкое сокращение реального ВВП и чрезвычайно высокую инфляцию в 2026 году. Для населения это означает падение покупательной способности, подорожание базовых товаров и быстрое обесценивание сбережений.
Именно здесь возникает главный политический парадокс американской стратегии. Экономическое давление должно заставить руководство изменить поведение, но первыми его последствия ощущают не командиры Корпуса стражей исламской революции, а семьи, которые покупают продукты, лекарства, топливо и оплачивают жильё.
К экономическому кризису добавляется прямой гуманитарный эффект войны. Весной миллионы людей временно покидали дома внутри страны, особенно в Тегеране и других крупных городах. Масштаб перемещения менялся вместе с интенсивностью ударов, но показал, насколько уязвимым оказалось гражданское население.
Число погибших иранцев остаётся предметом споров, а полной независимо проверенной статистики нет. Речь идёт о тысячах погибших, среди которых были гражданские и дети. Американская сторона также понесла человеческие потери: за время конфликта погибли военнослужащие США.
Цена войны вышла далеко за пределы двух государств. Иран отвечал ракетными и беспилотными ударами по американским объектам и союзникам США в регионе, а главным рычагом давления Тегерана стала Ормузская протока — узкий морской коридор, через который проходит значительная доля мировых поставок нефти и газа.
Именно контроль над протокой стал одним из крупнейших парадоксов кампании. Иранские военные заявляют о полном контроле над ней, тогда как Вашингтон утверждает, что безопасность основных судоходных маршрутов обеспечивает американское присутствие и сопровождение коммерческих судов.
На практике ни одна сторона не обладает неограниченным контролем. США способны защищать проход судов и блокировать отдельные иранские порты. Иран при этом сохраняет ракеты, беспилотники, катера и географическую близость, достаточные для того, чтобы постоянно повышать риски для международного судоходства.
В июне казалось, что эту проблему удалось хотя бы временно перевести в дипломатическую плоскость. США и Иран подписали меморандум, предусматривавший прекращение боевых действий и восстановление безопасного прохода коммерческих судов через Ормузскую протоку.
Оман, выступавший посредником, продолжил переговоры о будущей модели судоходства. Тегеран и Маскат тогда подчёркивали необходимость безопасного прохода в соответствии с международным правом и интересами прибрежных государств.
Однако эта конструкция быстро разрушилась. В начале июля американское командование обвинило Иран в атаках на коммерческие суда, после чего США вновь усилили удары. За несколько ночей были атакованы десятки военных объектов, включая центры управления, ракетную инфраструктуру и базы беспилотников.
Так дипломатический прорыв июня превратился лишь в паузу между фазами конфликта. Вашингтон считает, что Иран нарушил договорённости действиями против судоходства. Тегеран, со своей стороны, обвиняет США в невыполнении обязательств и продолжении военного и экономического давления.
Этот опыт напрямую влияет на новую санкционную кампанию. Даже если экономический кризис заставит Иран снова сесть за стол переговоров, остаётся вопрос, почему руководство страны должно верить, что новая договорённость окажется долговечнее июньской.
Проблема доверия действует и в обратную сторону. Американская администрация может воспринимать любые уступки Тегерана как временный манёвр, рассчитанный на ослабление давления, после чего военная активность восстановится. Поэтому обе стороны всё чаще рассматривают компромисс как потенциальную ловушку.
Публичные цели Вашингтона также заметно менялись. Сначала речь шла о ядерной программе, ракетах, флоте, союзных группировках и свободе иранцев. Теперь экономическая кампания описывается как попытка изолировать режим и лишить его финансовых ресурсов.
Но между изоляцией и конкретным политическим результатом сохраняется неопределённость. Должен ли Иран отказаться от части военных возможностей? Открыть протоку? Принять новую ядерную сделку? Или Вашингтон по-прежнему рассчитывает на смену власти? Единого публичного ответа нет.
Санам Вакиль считает, что кампания пока не обеспечила заявленных американских целей. Сюзанн Мэлони также указывает, что огромный физический ущерб сам по себе не равен стратегической победе, если иранская система продолжает функционировать и адаптироваться.
Эсфандьяр Батмангелидж обращает внимание на другую слабость санкционной политики: экономическое принуждение работает лучше, когда заранее определено, какое именно поведение противник должен изменить в обмен на ослабление ограничений. Без такой формулы боль сама по себе не создаёт путь к соглашению.
Сина Тусси формулирует проблему ещё проще: способность причинить Ирану ущерб очевидна, но путь от этого ущерба к капитуляции или краху режима — нет. Именно этот разрыв между возможностью наказывать и возможностью добиваться нужного решения остаётся центральным спустя полгода.
Одновременно режим отвечает на внешний нажим усилением внутреннего контроля. Международные правозащитные механизмы продолжают фиксировать сообщения об угрозах смертной казни, пытках, произвольных задержаниях и нарушениях права на справедливый суд.
Это делает предположение об автоматической связи между экономическим кризисом и революцией особенно рискованным. Обнищание населения может усиливать недовольство, но авторитарная система одновременно способна расширять репрессии, контроль информации и роль силовых структур.
Даже рост недовольства не обязательно направляется исключительно против собственной власти. После внешних бомбардировок часть общества может одновременно критиковать режим и воспринимать давление США как угрозу стране. Такая двойная реакция осложняет расчёт на быстрый внутренний взрыв.
Иранское руководство, судя по его заявлениям, исходит из противоположной логики: выживание государственной системы приравнивается к выживанию страны. Это позволяет власти представлять экономические потери как необходимую жертву и требовать от населения терпения в условиях того, что она называет внешней войной.
Новый верховный лидер Моджтаба Хаменеи в конце августа призвал государства Персидского залива к большей координации против внешних противников. Сам факт такого обращения показывает, что Тегеран не ведёт себя как власть, готовящаяся к капитуляции, а пытается перестраивать региональные отношения.
Для монархий Персидского залива опыт последних шести месяцев также стал уроком. Они увидели, что американское военное превосходство не устраняет способность Ирана отвечать по базам, инфраструктуре и судоходству. Это создаёт стимул сохранять связи с Вашингтоном, но одновременно не закрывать каналы с Тегераном.
В этом состоит один из неожиданных результатов конфликта. США стремились уменьшить иранское влияние в регионе, однако соседние государства получили дополнительную причину договариваться с Тегераном хотя бы для того, чтобы снизить риск новых ударов по собственной территории.
Война также противоречит одному из ключевых политических образов Трампа — президента, обещавшего не втягивать США в затяжные ближневосточные кампании. Через полгода в регионе по-прежнему находятся десятки тысяч американских военных, а конфликт уже прошёл через удары, перемирие, новую эскалацию и блокаду.
Переход к экономической войне частично снижает этот политический риск. Санкции не создают ежедневных кадров бомбардировок и не требуют постоянных объяснений новых боевых потерь. В преддверии промежуточных выборов такая форма давления для Белого дома значительно удобнее.
Но экономическая кампания не устраняет опасность новой военной фазы. Если Иран ответит атаками на судоходство или американские объекты, Вашингтон уже показал готовность переходить от санкций обратно к авиаударам. Июльская эскалация после июньского меморандума стала прямой иллюстрацией этого цикла.
В результате стороны оказались в неустойчивом равновесии. США могут всё сильнее сжимать иранскую экономику, а Тегеран — делать дороже и опаснее перевозки через Ормузскую протоку и сохранять угрозу регионального ответа. Ни одна сторона пока не получила достаточно, чтобы представить компромисс как победу.
Самый опасный сценарий заключается в том, что экономическое давление не заменит войну, а станет лишь паузой перед следующим её раундом. Чем тяжелее положение Ирана, тем сильнее может оказаться соблазн использовать протоку или военные удары, чтобы снова заставить Вашингтон торговаться.
Американская администрация, в свою очередь, может истолковать любую подобную акцию как доказательство того, что санкций недостаточно и необходима новая силовая операция. В такой логике каждая сторона подтверждает худшие ожидания другой, а пространство для устойчивой сделки становится всё уже.
Шесть месяцев войны США с Ираном поэтому дают противоречивый итог. Американские силы нанесли огромный ущерб иранской военной инфраструктуре, а санкционная система способна ещё сильнее ухудшить экономическое положение страны. Но режим сохранился, силовые институты работают, а ключевые политические вопросы остаются нерешёнными.
Наиболее заметная перемена произошла не в Тегеране, а в самой американской стратегии. В феврале Вашингтон пытался быстро решить проблему превосходством в воздухе. В августе он делает ставку на банки, нефтяные потоки, страхование, судоходство и вторичные санкции.
Это более медленная война, её труднее измерять количеством уничтоженных объектов, но её человеческая цена способна накапливаться годами. Инфляция, дефицит, падение доходов и разрушение нормальной экономической жизни не гарантируют смену режима — зато почти гарантированно ухудшают жизнь миллионов людей.
Поэтому через полгода главный вопрос уже не в том, могут ли США причинить Ирану ещё больший ущерб. Ответ очевиден: могут. Неясно другое — какое конкретное решение Тегерана Вашингтон сочтёт достаточным, чтобы остановить давление, и способна ли нынешняя стратегия вообще привести к такому решению.
