Телефон должен был зазвонить вечером. Лилия Прутян ждала этого звонка в реабилитационном центре под Киевом, где восстанавливалась после российского плена. На другом конце был ее младший сын Дима, остававшийся один в семейном доме в оккупированной Донецкой области и готовившийся к рискованному выезду.
Они не виделись почти три года. Когда Россия начала полномасштабное вторжение, Прутян служила военной медиком, а ее сын оставался в селе Ближнее недалеко от Волновахи. Российские войска быстро заняли эту часть Донецкой области, и обычное расстояние между матерью и сыном превратилось в линию войны.
К моменту запланированного отъезда Диме исполнилось 20 лет. Он жил в доме, где вырос, продолжал учиться, сам покупал продукты и контролировал диабет первого типа. Больше всего мать опасалась, что российская оккупационная система со временем поставит его перед угрозой службы в армии или окончательно закроет возможность уехать.
Прутян готовила маршрут дистанционно. Она договорилась о доставке временного украинского документа, нашла перевозчика и по телефону проверяла каждую бытовую мелочь — от вещей до отопления в доме. В конце февраля 2025 года Дима должен был покинуть Ближнее и через Россию, Беларусь и Польшу добраться в Украину.
Анализ «Дейком» открытых и проверенных материалов показывает, что история этой семьи отражает гораздо более широкую проблему. Выезд с оккупированных территорий часто зависит не от одного разрешения, а от денег, документов, перевозчиков и прохождения нескольких границ, где любая проверка способна сорвать весь маршрут.
Путь Лилии к этому телефонному разговору начался задолго до 2022 года. Она вырастила трех сыновей в Ближнем, работала на гражданских должностях, а в 2017 году поступила на службу в украинскую армию. Сначала занималась финансовой работой в подразделении, а затем прошла подготовку и стала военным медиком.
После начала полномасштабного вторжения ее подразделение действовало в Донецкой области. В марте 2022 года Прутян вместе с другими украинскими военнослужащими попала в российский плен. Позднее правозащитники подтверждали, что она служила медиком «Айдара» и стала фигуранткой возбужденного Россией уголовного дела.
Прутян рассказывала, что после захвата подверглась жестокому обращению и сексуальному насилию со стороны российского военнослужащего. Независимо подтвердить конкретный эпизод невозможно. Однако описанное ею соответствует более широкой картине насилия над украинскими пленными, неоднократно зафиксированной международными наблюдателями.
В российском плену она провела около двух с половиной лет. Сначала ее удерживали на оккупированной территории, затем перевели в Россию, где вместе с другими военнослужащими «Айдара» начали судить по обвинениям в терроризме. В основе процесса фактически лежала сама служба украинских военных в подразделении.
В материалах обвинения даже медицинскую работу связывали с «единым преступным умыслом», поскольку помощь раненым поддерживала боеспособность подразделения. Правозащитники указывали, что уголовное преследование военнопленных за законное участие в боевых действиях противоречит фундаментальным нормам международного гуманитарного права.
Плен оставил у Прутян серьезные последствия для здоровья. После контузии и повреждения слуха ее состояние ухудшалось, а после возвращения понадобились лечение, длительная реабилитация и реконструктивная операция на правой барабанной перепонке. Восстановление заняло месяцы и продолжалось уже после освобождения.
Международные наблюдатели неоднократно сообщали о систематических пытках украинских военнопленных в российских учреждениях. Среди наиболее часто документируемых методов — жестокие избиения, электрошок, сексуальное насилие, угрозы, унижения и отказ в необходимой медицинской помощи.
Пока мать находилась в неволе, Дима оставался под оккупацией. В феврале 2022 года ему было 17 лет. После захвата Прутян связь с ней прервалась, и в течение нескольких месяцев подросток вообще не знал, жива ли она. Само Ближнее тем временем превратилось в тыловую территорию российских подразделений.
Его положение осложнял диабет первого типа. Осенью 2022 года состояние Димы резко ухудшилось, и он оказался в больнице. Он не знал, что примерно в тот же период его мать находилась в заключении всего в нескольких километрах. После лечения подростку пришлось практически самостоятельно возвращаться к повседневной жизни.
Когда Дима вернулся домой, там находились российские военнослужащие. Вскоре они ушли, оставив часть своих вещей, но из дома исчезли ценности, техника, одежда и другие принадлежавшие семье предметы. Дима вновь поселился там один, продолжил учебу, подрабатывал на стройке и учился самостоятельно вести хозяйство.
Чтобы оплачивать коммунальные услуги, получать помощь и иметь доступ к учебе, он оформил российский паспорт. В условиях оккупации наличие такого документа само по себе не свидетельствует о политической лояльности: российское гражданство постепенно стало необходимым условием получения многих базовых услуг и социальных прав.
Международные наблюдатели фиксировали, что паспортизация на оккупированных территориях сопровождалась серьезным административным давлением. Работа, социальные выплаты, медицинские услуги, оформление имущества и другие повседневные процедуры все чаще становились недоступными людям без российского документа.
Для молодых мужчин существовал и дополнительный риск — принудительная военная служба. Международное гуманитарное право запрещает оккупирующей державе заставлять жителей захваченной территории служить в ее вооруженных силах. Именно страх возможной мобилизации стал одной из главных причин, по которым Прутян стремилась вывезти сына.
Война расколола даже ближайших родственников. Старший сын Лилии служил в украинской армии, тогда как средний со временем оказался в российских вооруженных силах. Дима оставался между двумя сторонами — один, с хроническим заболеванием, под оккупацией и без уверенности, сможет ли когда-нибудь увидеть мать.
Для самой Прутян плен закончился в сентябре 2024 года. Ее вернули в Украину в рамках обмена еще до окончания российского судебного процесса. Она вновь оказалась на подконтрольной Украине территории, однако освобождение не означало завершения истории: младший сын по-прежнему находился по другую сторону линии фронта.
Следующие месяцы она одновременно проходила лечение, психологическую реабилитацию и готовила его выезд. Формально Прутян уже была в безопасности, но ее семья оставалась разделенной войной. Возвращение из плена стало для нее не финалом, а началом второй задачи — добиться того, чтобы Дима тоже смог выбраться.
В конце февраля 2025 года план заработал. Дима выехал из Ближнего в Волноваху, присоединился к другим пассажирам и направился через территорию России. Затем маршрут прошел через Беларусь и Польшу, откуда он смог вернуться на подконтрольную Украине территорию. Дорога растянулась на несколько суток.
В спортивной сумке он вез немного вещей. Среди них были две любимые платья матери, собственные футболки, свитера, футбольный мяч и головной убор. Эта деталь точнее любой статистики показывает характер такого бегства: человек покидает не временное жилье, а собственный дом, не зная, когда снова сможет его увидеть.
Встреча состоялась в Киеве. После почти трех лет разлуки мать и сын должны были заново привыкать друг к другу. Позднее Прутян признавалась, что в первые минуты не почувствовала ожидаемой бурной радости. После длительного плена эмоциональная дистанция не исчезла автоматически вместе с физическим расстоянием.
Дима тоже вернулся другим. Поначалу он был крайне молчалив, спрашивал разрешения даже на обычные действия и осторожно выражал собственное мнение. Матери приходилось объяснять ему, что теперь его никто не накажет за слова. Постепенно он стал раскрываться, вернулся к учебе и снова начал доверять окружающим.
Прутян поселилась с Димой и старшим сыном в Днепре. Она продолжила службу, но теперь работает на штабной должности, вдали от непосредственных боевых действий. Ее собственная реабилитация идет параллельно с адаптацией сына — процессом, в котором освобождение из плена и выезд из оккупации оказались только первым этапом.
Дом в Ближнем при этом не исчез из семейной памяти. Прутян мечтает когда-нибудь вернуться туда, хотя село остается под российским контролем. Для тысяч украинских семей подобное возвращение пока невозможно: оккупация сопровождается паспортизацией, воинской повинностью, имущественными ограничениями и риском преследования.
Поэтому история Лилии Прутян не сводится к счастливому финалу после опасной поездки. Она показывает, как война может разделить семью сразу несколькими линиями: один сын служит Украине, другой оказывается в армии России, третий живет в оккупации, а мать годами находится в плену государства, захватившего ее дом.
Выезд с оккупированных территорий вернул Диму матери, но не восстановил прежнюю семью. После плена, насилия, болезни и трех лет разлуки они учатся жить вместе заново. Их история одновременно напоминает о тысячах других семей, для которых дорога между оккупированным домом и свободной Украиной до сих пор остается закрытой.
