26 марта Дональд Трамп вновь резко поднял ставки в конфликте вокруг Ирана, потребовав от Тегерана “серьезнее отнестись” к переговорам и предупредив, что дальше “не будет пути назад”. Это прозвучало в тот момент, когда Вашингтон продолжал продвигать свою мирную формулу, а иранская сторона публично демонстрировала жесткий отказ принимать ее на американских условиях.
Эта риторика не существует отдельно от силового давления. Пока Белый дом говорит о возможности соглашения, Пентагон усиливает военное присутствие в регионе: по данным The Washington Post, США распорядились перебросить около 2,000 десантников 82-й воздушно-десантной дивизии на Ближний Восток, расширяя военные опции президента. Иначе говоря, дипломатическое окно Вашингтон открывает не вместо эскалации, а на ее фоне.
По оценке «Дейком», в этом и состоит суть нынешней стратегии Трампа: он пытается превратить переговоры в продолжение военного давления другими средствами. Речь идет не о классической дипломатии, где стороны ищут взаимоприемлемый выход, а о попытке подвести Иран к выводу, что цена отказа будет выше цены уступки. Этот вывод логически следует из одновременного наращивания сил и ужесточения публичных требований к Тегерану.
26 марта Дональд Трамп вновь резко поднял ставки в конфликте вокруг Ирана, потребовав от Тегерана “серьезнее отнестись” к переговорам и предупредив, что дальше “не будет пути назад”. Это прозвучало в тот момент, когда Вашингтон продолжал продвигать свою мирную формулу, а иранская сторона публично демонстрировала жесткий отказ принимать ее на американских условиях.
Эта риторика не существует отдельно от силового давления. Пока Белый дом говорит о возможности соглашения, Пентагон усиливает военное присутствие в регионе: по данным The Washington Post, США распорядились перебросить около 2,000 десантников 82-й воздушно-десантной дивизии на Ближний Восток, расширяя военные опции президента. Иначе говоря, дипломатическое окно Вашингтон открывает не вместо эскалации, а на ее фоне.
По оценке «Дейком», в этом и состоит суть нынешней стратегии Трампа: он пытается превратить переговоры в продолжение военного давления другими средствами. Речь идет не о классической дипломатии, где стороны ищут взаимоприемлемый выход, а о попытке подвести Иран к выводу, что цена отказа будет выше цены уступки. Этот вывод логически следует из одновременного наращивания сил и ужесточения публичных требований к Тегерану.
Тегеран, в свою очередь, публично отверг американский 15-пунктный план прекращения огня, переданный через посредников. По сообщениям The Guardian и AP, Иран назвал предложение односторонним и выставил собственные условия, включая требования по Ормузскому проливу, репарациям и прекращению ударов по своим представителям. Это означает, что на официальном уровне иранское руководство не принимает логику “сначала давление — потом переговоры”.
Дополнительную напряженность создает Израиль. 26 марта израильская сторона заявила о ликвидации Ализеи Тангсири, командующего военно-морскими силами Корпуса стражей исламской революции, которого в Израиле связывают с блокированием Ормузского пролива. The Washington Post отмечает, что удар рассматривался как часть усилий по ослаблению иранского контроля над ключевым морским проходом.
Именно здесь проявляется главное противоречие момента. Трамп демонстрирует, что хочет сделки, но не ослабляет военное давление; Израиль, напротив, действует так, будто стремится успеть разрушить как можно больше иранской военной инфраструктуры до того, как Белый дом зафиксирует политическую паузу. В результате дипломатия и война движутся одновременно, но не в одном ритме. Это аналитический вывод, основанный на параллельности переговорного трека и продолжающихся ударов.
Отдельную роль в этом процессе получил Пакистан. AP, Axios и пакистанские источники сообщают, что Исламабад участвует в непрямой коммуникации между США и Ираном и помогает передавать предложения между сторонами, хотя официальные лица стараются не преувеличивать вероятность скорых формальных переговоров. Сам факт такого backchannel показывает, что дипломатический канал не закрыт даже в разгар войны.
Но сам формат непрямых контактов через посредников говорит и о глубоком недоверии. США не имеют уверенности, что Иран действительно готов перейти от обмена позициями к реальному торгу. Иран, в свою очередь, явно не верит, что Вашингтон использует паузу для деэскалации, а не для перегруппировки и новых ударов. Поэтому даже наличие посредников еще не означает приближения к политическому прорыву.
Еще один слой этой истории — энергетика. Война продолжается уже четвертую неделю, Ормузский пролив остается источником нестабильности, а AP прямо связывает конфликт с ростом цен на нефть выше 100 долларов за баррель и усилением беспокойства на глобальных рынках. Для Трампа это серьезная внутренняя проблема: каждый день без результата в переговорах увеличивает экономическую цену кампании и внутри США, и для союзников.
Поэтому линия Белого дома выглядит как попытка решить сразу две задачи. Первая — заставить Иран согласиться хотя бы на рамку переговоров под давлением военного превосходства. Вторая — показать американской аудитории, что Трамп не просто ведет войну, а навязывает миру собственные условия. Именно этим объясняется резкая смесь обещаний сделки и предупреждений о катастрофических последствиях отказа.
Но у этой стратегии есть слабое место. Чем сильнее Вашингтон смешивает дипломатию с ультиматумом, тем труднее убедить другую сторону, что переговоры являются реальным путем к деэскалации, а не формой капитуляции. Для иранского руководства согласиться на такую схему означало бы признать, что военное давление США и Израиля работает именно так, как задумано. Поэтому Тегеран сохраняет жесткую публичную линию даже при том, что каналы связи через посредников не закрываются.
Для Европы и Украины эта динамика тоже имеет значение. Чем дольше Вашингтон удерживает Ближний Восток в режиме “война плюс принудительная дипломатия”, тем больше американского внимания, военных ресурсов и политического капитала будет уходить именно туда. А это означает, что любой затяжной торг с Тегераном автоматически сужает пространство для других кризисов, включая войну России против Украины. Это вывод, вытекающий из масштаба американского наращивания сил и политической ставки, которую Белый дом делает на ближневосточный конфликт.
В итоге Трамп сейчас не выбирает между дипломатией и угрозой — он сознательно использует оба инструмента одновременно. Это дает ему тактическую гибкость, но не гарантирует стратегического результата. Потому что чем сильнее мирное предложение начинает напоминать ультиматум, тем выше риск, что оно перестанет работать как мост к переговорам и начнет работать лишь как очередная стадия войны.

Дим піднімається від удару по селу Рамадія у п'ятницю — Хуссейн Малла
Ремонт електропроводки в пошкодженому районі у четвер, Тир, Ліван — Девід Гуттенфельдер

Переговори були організовані представницею Палати представників Анною Пауліною Луною, яка у січні заявила, що отримала дозвіл на поїздку російських законодавців для участі у мирних переговорах — Кенні Голстон

Президент США Трамп — Даг Міллс
Президент США Трамп — Даг Міллс
Міністр фінансів Скотт Бессент — Ерік Лі
Президент США Трамп проводить своє друге засідання кабінету міністрів — Даг Мыллс

Американські солдати, що перекидаються до України з Форт-Брегга, Північна Кароліна, у 2022 році — Кенні Голстон
